Выпуск  № 234  от  12.12.2011
На штурм мозга
Анастасия ДОЛГОШЕВА

В течение пяти дней по восемь часов 40 студентов и аспирантов из вузов страны слушали в Большом университете специалистов из России, Финляндии, Швейцарии, Германии, Великобритании. Все это в рамках программы «Бион», объединяющей аспирантуры ведущих российских университетов и поддержанной европейскими нейробиотехнологическими центрами.
Курс назывался так, что с ходу не выговоришь: «Новейшие методы неинвазивной нейровизуализации целого мозга». Проще говоря, методы, которые позволяют увидеть происходящее в голове, эту самую голову не вскрывая.
С одним из организаторов курса, Алексеем ОСАДЧИМ, было любопытно побеседовать не только о нейронауке. Алексей – «возвращенец»: 10 лет учился и работал в Калифорнии, сейчас он сотрудник кафедры высшей нервной деятельности СПбГУ.

Магнитоэнцефалограф  у Алексея Осадчего и его коллег в СПбГУ есть –  но только в виде макета.– Алексей, неинвазивные методы – это...

– ...электро- и магнитоэнцефалография, функциональная магнитно-резонансная томография, транскраниальная магнитная стимуляция, оптическая томография. У каждого свое пространственное и временное разрешение, и сочетание их особенно интересно.

С клинической точки зрения, методы важны, в частности, для предоперационного картирования мозга: с их помощью определяют, в каком участке находится патогенная зона. И можно ли ее рассечь. Если «болячка» в сенсорной коре, то после операции человек может не чувствовать своих движений, но благодаря пластичности мозга все должно восстановиться. А вот моторную кору трогать нельзя: человек двигаться не сможет.

Магнитоэнцефалография, например, регистрирует не активность отдельных нейронов, а группы, ансамбли одновременно активируемых нейронов, которые ответственны за определенные задачи. С помощью этой технологии можно наблюдать, что происходит в голове, скажем, при чтении: написанное слово вы распознаете в течение 200 миллисекунд, так вот оборудование показывает это распознавание в процессе с высокой временной и вполне приемлемой пространственной точностью – от начала до конца.

– А оборудование для этого в России есть?

– Есть несколько функциональных МРТ, а вот магнитоэнцефалограф появился только в прошлом году. В Центре нейрокогнитивных исследований Московского городского психолого-педагогического университета. В Петербурге такого оборудования нет, но мы стремимся к тому, чтобы было. Дорогое удовольствие: пять миллионов евро.


– И нужда в нем настолько несомненна, чтобы платить такие деньжищи?

– Несомненна. Руководитель московского центра профессор Татьяна Строганова, с которой мы активно сотрудничаем, рассказывала: в начале взаимодействия центра с госпиталем имени Бурденко (одним из лучших в России в лечении эпилепсии) врачи были настроены очень скептически. Но за прошедший год было множество случаев, когда именно магнитоэнцефалография помогала найти участок, рассечение которого избавляло человека от судорог.

Кстати, в Штатах предоперационную магнитную энцефалографию еще лет восемь назад вписали в медицинскую страховку, присвоили так называемые СиПиТи-коды, то есть признали необходимой. Лаборатории с таким оборудованием появляются по всему миру.

Вообще нейронаука в мире очень динамично развивается. Если Россия хочет увеличить свое присутствие в мировом научном сообществе, то нейросайенс – одна из точек роста, на которую можно делать ставку.


– А на данный момент как с нейронаукой в России?

– Нейросайенс междисциплинарна: охватывает нейробиологов, физиологов, физиков, химиков-органиков, математиков, специалистов по теории информации, инженеров-компьютерщиков... Мне сложно судить обо всей нейронауке. Область моих интересов – нейроимиджинг, то есть методы регистрации нейрональной активности, и особенно интересны тут неинвазивные технологии. К сожалению, специалистов по неинвазивному функциональному нейроимиджингу очень мало в России. Мы пытаемся эти пробелы восполнить.

Я бы сказал так: отставание России в нейронауке сильное, но преодолимое. Правда, для этого нужно не только направлять гранты на приглашение выдающихся западных ученых, но и предоставлять возможности людям, которые уже работают в России, в том числе вернувшимся с Запада. А у нас до сих пор официально не признается «пи эйч ди» (Ph. D., ученая степень на Западе, эквивалент нашей кандидатской). И стоит больших трудов убедить людей, что ты вернулся не потому, что лузер...


– А почему?

– Потому что любимая жена заявила: «Хочу жить в России». Меня периодически зовут в Штаты, но куда уж: у нас трое детей, старшей 8 лет, у нее музыки-балеты-рисования серьезные начались. Да и проникся я к Петербургу... Приходится работать на свою американскую контору удаленно, в форме консалтинга, времени на университет остается мало... А хотелось бы.


– Российские ученые включены в мировую нейронауку?

– Остается традиционный комплекс закрытости. С одной стороны, многие российские ученые почти не читают иностранные статьи, пребывают в «своем мире». Иногда это на пользу: наш ученый, не имея хорошо оснащенных лабораторий, тратит время не на обработку бесконечных экспериментальных данных, а на то, чтобы «много и глубоко думать». Но такие светила не мейнстрим, их единицы.

С другой стороны, российские ученые почти не публикуются в западных научных журналах, потому что, во-первых, не привыкли, а во-вторых, в России современная система организации научной деятельности не позволяет это делать. Знаете, сколько времени занимает написание статьи в авторитетный журнал? От идеи до отсылки текста в редакцию – год-два. Где взять этот год, если по российским госконтрактам надо писать 200-страничные отчеты по ГОСТу?! Даже лучшие российские ученые публикуют свои идеи, иногда потрясающие, в отечественных же журналах, которые никто, ну или почти никто, в мире не читает. Зачастую и рецензенты не читают... Престиж отечественной науки ниже среднего в том числе и потому, что этой науки не видно.


– На российские гранты заявки подаете?

– К сожалению, российские гранты «смешные». Что называется, high risk-low yield, риск высокий, прибыль низкая. Как я могу убить свое время на подготовку заявки, если из гранта в 300 – 400 тысяч отдам налогами 150 тысяч, а остальное разделю на год на участников коллектива? Да и сама вероятность выигрыша без предварительной «подготовки почвы» стремится к нулю. Я подавал раз шесть – ни одного не выиграл. А гранты от Национального института здоровья США регулярно получал...
Да, университеты покупают оборудование на миллионы рублей, но какой в этом смысл, если нет денег на специалистов, которые умеют на таком оборудовании работать? Приглашенные на мегагранты ученые формируют свою команду, обучают ребят, имеют возможность платить сотрудникам приемлемые зарплаты, но грант закончится, и куда поедут обученные студенты?


– Туда.

– Вот именно. Утечка мозгов не прекратилась, и это не какое-то зло, а закон, если хотите, социологический: утекает туда, где больше возможностей. Вон, видите, в соседней комнате студент за компьютером? Леша – биолог, пришел ко мне на первом курсе: «Хочу работать с вами». Я говорю: нужны математика и программирование. Он вернулся через год. Изучив программирование. Потом записался на курсы в Математический институт Стеклова. Сейчас этот третьекурсник на уровне хорошего аспиранта. И хочет работать в Калифорнии. Там, говорит, всегда погода хорошая. А если серьезно, то там видна перспектива. И я вынужден с ним согласиться. Пока мне нечем крыть, я даже не могу ему уделять достаточного количества времени.


– Если глобально: мировая наука уже многое понимает «про голову» или все больше понимает, что ничего не понимает?

– Опять-таки я не специалист именно в нейронауке, но мне кажется, скорее второе. Не поймите неверно: в том, что касается патологий, наука движется вперед. Мы ищем и находим возможности блокировать клеточные механизмы, ответственные, положим, за приступы. Появляются лекарства, которые спасают жизни, корректируют поведение, появляются технологии и устройства, например, для глубинной стимуляции мозга, уменьшающие амплитуду мышечного тремора у больных паркинсонизмом, развиваются методы неинвазивного предоперационного картирования и т. д.

Но романтичная цель «понять, как работает мозг»... Допустим, когда-нибудь на компьютере смоделируют работу мозга (попытки, и вполне успешные, уже делаются). Понятно, что это должна быть система с большим количеством элементов – нейронов в мозгу человека сто миллиардов, а еще есть глиальные клетки и много чего еще (у дрозофилы нейронов всего 100 тысяч – и ничего, демонстрирует достаточно сложное поведение). Допустим, мы сможем даже смоделировать функцию обучения, когда при консолидации новой информации образуются новые связи. Но это не даст ответа на вопрос: «как работает мозг?». Мы постоянно получаем новые знания о мозге, но они не укладываются в общую картину. Почему – понятия не имею. Мозг человека все время меняется... У меня на это ненаучный ответ: не получается, наверное, потому, что не надо этого знать. А может, просто еще рано.



Copyright (C) 2000 Издательский дом "С.-Петербургские ведомости"
191025 Санкт-Петербург, Ул. Марата 25. Телефон: +7 (812) 325-31-00 Факс: +7 (812) 764-48-40
E-mail: post@spbvedomosti.ru