27 мая 2017, Суббота
PDA RSS
РУБРИКИ
Свежий номер
Городские новости

Политика

Экономика

Общество

Культура

Спорт

Наследие

Круглый стол

Номера газеты в формате PDF
АВТОРИЗАЦИЯ
Логин  
Пароль  
Запомнить меня
 
  Регистрация
  Забыли пароль?
О ГАЗЕТЕ
Сотрудники

Реклама

Подписка

История газеты

Учредитель

Как с нами связаться

ГОСТЬ РЕДАКЦИИ

Владимир  Михайлович  АКИМОВ
14.06.2013

Найти себя в себе самом


Странное дело – книжные магазины переполнены всевозможной литературой, однако все время приходится слышать сетования, что книги перестают читать...

Современная литература полна новых имен, но трудно назвать хотя бы одного из современных писателей, творчество которого могло бы претендовать на то, чтобы пережить время и стать классикой.

Отражает ли современная литература состояние наших умов и отвечает ли она на запросы общества? Об этом рассуждает профессор, заслуженный работник высшей школы РФ, доктор филологических наук Владимир АКИМОВ.





– Владимир Михайлович, каков ваш диагноз обществу: что сейчас происходит?

– Мы находимся во власти потребительских желаний. Это очень тяжелое время. Немногие сейчас будут всерьез читать великого Андрея Платонова и пытаться найти в его произведениях ответы на свои жизненные вопросы. Это большая наша беда, когда люди перестают всерьез читать. А ведь есть и сегодня интересные, глубокие, смелые сюжеты – и в литературе, и на телевидении, и в повседневной прессе.


– Но когда времена для России были простыми? Разве в ХХ веке в нашей стране хоть когда-нибудь было легкое время?

– Вы правы – не было. Но и девятнадцатый, и даже восемнадцатый века были бесконечно более достойными, нежели ушедший двадцатый. Нам со школьных времен, например, внушали: крепостное право – насилие над крестьянами. Апофеозом его выступала знаменитая Салтычиха, мучительница крестьян. Так ли это? Да ведь она была просто больным, ненормальным человеком. И понесла заслуженное наказание: ее поставили к позорному столбу, а потом до конца своих дней она была в монастырской тюрьме... Об этом нам не говорили.

Вообще о крепостном праве у нас привыкли говорить, как о страшном рабстве... Но посмотрите: у Тургенева, например, в «Записках охотника» крепостные крестьяне порой обладают большей душевной независимостью и деловыми возможностями, нежели их помещики.

Да и настоящие помещики были совсем не такими, как пресловутая Салтычиха: они нередко были воспитанниками своих крепостных крестьян. Лев Толстой говорил: «Кому у кого учиться? Крестьянским детям у нас или нам у крестьянских детей?». Народ, творящий мир в единении с природой, зачастую был главным учителем жизни. Перечитайте «Мертвые души» Гоголя...

Вот что, например, писал Пушкин о народе, о русских крепостных: «Взгляните на русского крестьянина: есть ли тень рабского унижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна».

В «Отцах и детях» Тургенев, дворянин, пишет о крестьянах с огромным уважением. А «нигилист» Базаров говорит, что природа – это не храм, а мастерская. Ничего подобного! Природа – это храм. И жизнь – это храм. Народная судьба – это храм. Судьба человеческая – это храм. И литература наша – поклонение народу.


– Россия какого времени вам больше всего по душе?

– Если брать в масштабах вечности, то мне ближе всего крестьянская Россия XIX века. Если говорить только о литературе, то это была Россия Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Толстого... Страна великой культуры, шедшей из глубин народа, потому что именно народ был главным творцом и носителем этой культуры.

Александр Сергеевич Пушкин писал брату Льву Сергеевичу: «Слушаю сказки нянюшки моей Арины Родионовны. Исправляю недостатки моего воспитания». А ведь, между прочим, за его плечами был Царскосельский лицей. Но несмотря на это для него Арина Родионовна была первой учительницей.

Помните, кто в «Капитанской дочке» является воспитателем дворянского недоросля? Крепостной дядька Савельич! У Достоевского, Гоголя, Льва Толстого, если всмотреться, – такая же картина. Для одного из героев романа «Война и мир», графа Пьера Безухова, главным авторитетом был простой солдат из крепостных Платон Каратаев. Он погибает в ходе военных событий 1812 года, а граф живет еще много лет и всякий раз думает в сложных обстоятельствах жизни: «Что бы сказал на это Платоша, как бы он решил?». В этом смысле наша национальная, народная жизнь в XIX веке была, конечно, гораздо более совершенной, духовной, нежели теперь...

Крестьянство, составлявшее до революции 80% населения России, было опорой подлинной, глубокой культуры, истинного смысла жизни. Народ и творил, и спасал Россию всегда, во всех войнах и бедствиях.


– Вы все время говорите, что надо учиться у народа. А сегодня есть ли такой народ, у которого можно учиться жизни? О каком народе идет речь – о жителях глубинки? А разве городские жители – не народ?

– Народ пока еще есть, существует, и, говоря о нем, я имею в виду прежде всего духовные, а не географические «адреса». Но если дело будет идти и дальше так, как идет сегодня, то мы можем и этого лишиться. Будем на «ветрах времени» жить, если собственных корней нет. Куда ветер подует – туда и нас понесет.

Знаете, как выражается тот нравственный, духовный опыт, который сотворила крестьянская Россия? «Как все, так и я». Все работают – и я работаю. Все живут по совести – и я буду так же. Как же иначе?

Была мирская жизнь, основанная на взаимном глубоком доверии друг к другу. Раньше в деревне, например, уходя из дома, не запирали его на замок и были совершенно уверены, что никто тебя не обидит. Была общность всех – в этой деревне, в этом селе, в этом мире. Куда бы ты ни попал – ты везде у себя дома. Сейчас этого нет.

Что нам нужно сегодня? Во-первых, надо учиться у памяти народной. Во-вторых, нужно помогать народу оставаться самим собой. Он тебе помогает быть самим собой, а ты ему помогаешь. Должно быть чувство ответственности перед всем прежним и грядущим существованием своего народа. Пока еще живо коренное, присущее народу чувство истины. Как я могу солгать? Ведь я таким образом опорочу память моих родителей, моих предков. Они меня сотворили, и я память о них сохраняю. Как может быть иначе?


– Вы много лет читали лекции по литературе в вузах в совсем иных исторических условиях. Приходилось приспосабливаться, скрывать свое истинное мнение или вы все переосмыслили потом, когда стала открываться правда?

– Начиная с середины 1950-х годов правда все больше открывалась. Мы постепенно шли к этому. Для меня всегда Платонов, Твардовский, Исаковский были совершенно бесспорными величинами в литературе. Новым было только то, что время нам позволяло узнавать. Вот – пример.
В 1955 году – я уже окончил университет, стал аспирантом – наконец стало возможным говорить о Есенине. До этого, с 1927 года, он был под запретом, его не было в нашей литературе. Помню, на кафедре мы обсуждали: как нам отнестись к возвращению Есенина? Провести заседание кафедры? Нет, это будет слишком узко и замкнуто. Факультетское собрание? Нет, это слишком, мы еще не готовы к этому. Решили в студенческом общежитии устроить вечер, посвященный Есенину. Я принимал участие в подготовке этого вечера. Все было очень скромно...

Но Есенин вошел в нашу жизнь. И это  один из многих примеров. А ведь были возвращены еще Михаил Булгаков и Евгений Замятин, Борис Пастернак и Анна Ахматова. И многие, многие имена...


– Каков ваш взгляд на современную литературу?

– Непростая это литература. Немалую часть того, что выходит сегодня, я называю «глянцевой бормотухой». Это псевдолитература. Характерный знак нынешних дней – детективная литература. Не буду называть имя одного из авторов, оно и так на слуху. Так вот за последние десять лет, судя по каталогу Публичной библиотеки, этот автор написал шестьдесят книг. Неужели же можно написать шесть книг в год? Нет, там на этого «автора» работает целая команда. Вот это и есть приспособленчество, жизнь за чужой счет, существование в условиях вседозволенности... Этому как раз и учит псевдолитература.


– Вы говорите об однодневной, сиюминутной литературе, написанной на потребу дня. Спустя годы о ней никто никогда не вспомнит – тут все понятно. Исторический опыт есть: подобная литература, которая ушла и забылась, была раньше. Никто ведь сегодня не читает того же Фаддея Булгарина. Но ведь есть же сегодня настоящие писатели, которые останутся в нашей литературе?

– Мы сейчас, конечно, переживаем очень трудное время: идет война против человеческой духовности. Она идет во всем мире, не только в России. Но тут есть важное обстоятельство: Запад, у которого была другая собственная культурная история, все-таки более или менее способен в этом литературном процессе искать и находить плюсы и минусы, добро и зло. Мы же пока меньше способны к этому. Потому что у нас в течение многих лет большая правда литературы была все-таки малодоступна, а нередко просто запрещена.

Великая Отечественная война была огромным прозрением, она открыла многое, однако потом ведь все это было предано забвению и вычеркнуто. Последнюю поэму Александра Твардовского «По праву памяти» не печатали не только при жизни, но и после его кончины больше десяти лет. Близкий к Твардовскому Александр Дементьев, первый заместитель главного редактора «Нового мира» (а главным редактором был сам Твардовский), показывал мне цензурную правку поэмы. Она вся была в вычерках, с пометками на полях: «Нет», «Нельзя», «Недопустимо». Поэму опубликовали только через восемнадцать лет после смерти Твардовского...

Вот почему мы оказались во многом неподготовленными к серьезному, духовному, аналитическому отношению к происходящему. Многие современные писатели испытывают боль, переживая нынешнее время, откликаются на нее, но достойных, серьезных прорывов к истине у них все-таки нет. Есть чувство боли, переживания, чувство, что надо сопротивляться этому. А ради чего?


– Может быть, Даниила Гранина можно считать классиком сегодняшнего времени?

– Когда так мало надежды, так мало опоры в окружающем, Даниил Александрович все-таки остается верным себе писателем. И каким он был и двадцать, и тридцать, и сорок лет назад – и сейчас таким остается. В Гранина стоит всматриваться. Герой одного из его произведений, повести «Эта странная жизнь», биолог, крупный ученый Любищев, каждый день боролся за самосотворение. А ведь это, как ни странно, яркий признак крестьянской жизни: деревня таким же образом каждый день творила свою жизнь. Любищев для Гранина был примером того, как человек творит сам себя. Об этом говорит и недавняя книга Гранина «Причуды моей памяти».

В современных условиях западная культура, самим «прогрессом» ориентированная на «самотворение», оказывается в этом отношении нередко более естественной. Поразительно, но русский писатель-«деревенщик» Федор Абрамов, побывав в Соединенных Штатах Америки у фермеров, многое одобрил: «Они работают, они творят жизнь». А сейчас у нас деревни вымирают: огромные пустые пространства прежней крестьянской России. Я знаю это лично: уже сорок лет летом езжу в Заонежье в одну и ту же деревню, и она пустеет у меня на глазах...

А ведь еще сорок лет назад там почти в каждом доме было хозяйство – коровы, лошади, овцы. Сейчас – ни у кого! Теперь потомки коренных жителей приезжают туда только на лето, как на дачу, а зимой вся деревня стоит пустая. Один-единственный дом не пустует: там живут старуха и ее сын. Это вымирание деревни – огромная наша беда. И так ведь по всей стране.


– Но это произошло не в последние двадцать лет, а гораздо раньше. Об этом писал еще Валентин Распутин в «Прощании с Матерой»...

– Да, это очень печально. Крестьянство оказалось в России ненужным. У нас огромные земельные богатства, а они оказались почему-то не востребованными. Главный первоисток нашей духовной жизни – крестьянская Россия – исчезает на глазах.


– Если посмотреть на нашу историю, то может показаться, что никакое государственное устройство нашему народу не по нраву. От монархии отказались, советский строй отвергли, «общество потребления» последних двадцати лет тоже не приживается. Что же тогда во благо нашему народу?

– Как ни странно, но прежние столетия нашей истории были неизмеримо более народными, чем тот же «Союз нерушимый республик свободных». Да, его разрушили, но он и сам разрушился изнутри. То, что мы теперь переживаем, – во многом историческая растерянность. Она отражает распад традиционной крестьянской и вообще духовной системы ценностей народа. Вот почему, как никогда, у нас сейчас возникает главная задача: «найти себя в себе самом и не терять из виду». Это я повторяю слова Твардовского. И человеку и народу!

Как бы то ни было, литература своим поиском истины все же дает надежду. Все-таки самое главное заключается в том, что мы можем жить только правдой. И правда побеждает. Очень трудно, но побеждает. Большая литература тем и существует, что она говорит об этом.

Литература – это ведь не то, что живет один день. Она возникает из глубины, из вечности, и творит, продолжает ее. Поэтому отчаиваться или предаваться разочарованию, не видеть ничего хорошего в грядущем никак нельзя. Наша жизнь все равно продолжается. Человечество вечно, только сейчас оно преодолевает препятствие насилия повседневности, состоящее в формуле: «Живи одним днем, подчиняйся ему». Но судьба человека, народа не сводится к однодневному успеху.

Я бы не стал все-таки оценивать ситуацию драматически: мол, мы переживаем упадок. Нет, мы переживаем переходное время. Пока потребность «найти себя в себе самом» в нас остается, мы выживем.

ФОТО Дмитрия СОКОЛОВА


Подготовил Сергей ГЛЕЗЕРОВ

Версия для печати

Copyright (C) 2000 Издательский дом "С.-Петербургские ведомости"
191025 Санкт-Петербург, Ул. Марата 25. Телефон: +7 (812) 325-31-00 Факс: +7 (812) 764-48-40
E-mail: post@spbvedomosti.ru