25 апреля 2017, Вторник
PDA RSS
РУБРИКИ
Свежий номер
Городские новости

Политика

Экономика

Общество

Культура

Спорт

Наследие

Круглый стол

Номера газеты в формате PDF
АВТОРИЗАЦИЯ
Логин  
Пароль  
Запомнить меня
 
  Регистрация
  Забыли пароль?
О ГАЗЕТЕ
Сотрудники

Реклама

Подписка

История газеты

Учредитель

Как с нами связаться

ГОСТЬ РЕДАКЦИИ

Светлана  Борисовна  АДАКСИНА
24.08.2007

Мы в ответе за то, что храним


Музейные хранители – люди не публичные. С журналистами общаются редко, разве что на открытии выставок, где представляют экспонаты, за которые отвечают. Светлана Адаксина вступила в должность главного хранителя одного из крупнейших музеев мира полгода назад. Срок небольшой, но достаточный, чтобы поинтересоваться: что же собой представляет, о чем думает и что чувствует женщина, взвалившая на свои плечи большую ответственность.

– Светлана Борисовна, что такое главный хранитель в таком музее, как Эрмитаж?

– Начнем с того, что в Императорском Эрмитаже главного хранителя не было. Тогда существовали другие структура и организация. Музейная коллекция делилась на пять отделений, у каждого был свой хранитель.

Должность главного хранителя появилась в 1935 году. На нее был принят Виктор Павлович Кипарисов. В нашем понимании он не был ученым, закончил высшие бухгалтерские курсы. Тем не менее, оказавшись в Эрмитаже, стал активно заниматься систематизацией учета и хранения огромной эрмитажной коллекции. Именно он подготовил в 1938 году первую в стране «Инструкцию по учету и хранению музейных предметов». Народный комиссариат просвещения ее утвердил, она была напечатана тиражом в 750 экземпляров и очень скоро стала раритетом. Документ сохранился у нас в архиве.

– Это была инструкция только для Эрмитажа?

– Нет, для любого музея. В инструкции оговаривалось, как принимать и хранить вещи, как выдавать их на временное хранение, оформлять передачи...

По всей видимости, Кипарисов действовал по заданию директора Эрмитажа академика Орбели, чтобы утвержденный в вышестоящих инстанциях документ мог хоть как-то ограничить грандиозные распродажи музейных коллекций 1920 – 1930-х годов. Инструкция начиналась словами: «Передача музейных ценностей из Эрмитажа другим музеям и организациям может иметь место только по надлежаще оформленным письменным распоряжениям Музейного Отдела Народного Комиссариата Просвещения». Это был своеобразный, но, видимо, единственно возможный в те годы протест музея против распродаж.

В архиве Эрмитажа сохранились документы, которые свидетельствуют о широкой популярности этой инструкции. Разные организации просят выслать им экземпляр. В частности, сохранилась телеграмма Гохрана, Народного комиссариата финансов с просьбой выслать им два экземпляра нашей инструкции.

– С вашей точки зрения, оправдывает ли себя практика совмещения хранительской деятельности и научной? Нет ли в этом противоречия?

– Возможно, было бы удобнее заниматься только хранением. Но если хранитель не знает все об экспонатах, которые хранит, он просто кладовщик. Хранитель-ученый – хорошее сочетание. Но и тут надо руководствоваться здравым смыслом, понимать, что музей – не академическая организация, здесь не занимаются исключительно научными разработками. Все хорошо в комплексе, когда человек поддерживает порядок в своем хранении и занимается научной обработкой экспонатов.

– Каков круг должностных обязанностей главного хранителя?

– Он довольно широкий. В Эрмитаже 230 хранителей, в ведении которых 3 миллиона экспонатов. Хранитель отвечает за их наличие, научную атрибуцию и сохранность. Поэтому хранители работают в контакте с реставрационными лабораториями музея, где более 100 специалистов по станковой, темперной и монументальной живописи, скульптуре, декоративно-прикладному искусству, камню, керамике... В ведении главного хранителя также вопросы, связанные с климатом и биологическим контролем. Климат – особая сторона жизни музея, потому что он влияет на состояние и сохранность экспонатов.

Эрмитаж живет очень активной жизнью. Выставки в музее, в России и за рубежом, участие в различных научных и реставрационных проектах, конференции. Любое движение экспонатов, отправка их на выставку, в реставрацию, в фотолабораторию сопровождаются большим числом документов. Их оформляет отдел научной документации музея, где около 30 сотрудников, также находящихся в ведении главного хранителя. Этот отдел ведет работу по документальной проверке коллекций, созданию электронного каталога, подготовке документов при передаче экспонатов от одного хранителя к другому....

– Задам вопрос, чтобы понять, что за сокровища хранятся в «пещерах Аладдина». Можно ли назвать общую приблизительную стоимость экспонатов Эрмитажа?

– Думаю, в цифрах оценить это невозможно. Во всяком случае я бы за это не взялась. Когда вещи отправляют на выставку, производится страховочная оценка. Как правило, в таких случаях цена ориентируется на аукционные каталоги. Материальный эквивалент для произведений искусства не очень точный. Музейную коллекцию можно оценить с точки зрения количества и качества, а не цены. Я уже назвала цифру – порядка трех миллионов по количеству, а по качеству многие коллекции Эрмитажа первоклассные, лучшие в мире.

– Как вы все это принимали под свою ответственность?

– Все экспонаты находятся на ответственном хранении кого-либо из хранителей. Хранение передается от одного сотрудника к другому нечасто. И это не значит, что два человека договариваются между собой: один сдал, а другой принял. Создается комиссия, в которую входят сотрудники разных отделов как лица нейтральные, заведующий и главный хранитель отдела, в котором происходит передача хранения.

Свой главный хранитель есть в каждом отделе, потому что любой из наших отделов, по сути, – небольшой музей. Например, в отделе Востока хранится 140.000 экспонатов. Это знаменитые на весь мир коллекции сасанидского серебра, пенджикентских росписей, византийского прикладного искусства, буддийской живописи из Хара-Хото, произведения искусства из Древнего Египта и Месопотамии, Ирана, Турции, Китая, Индии, Монголии. Отдел Востока можно воспринимать как самостоятельный музейный центр восточного искусства. То же самое представляет собой отдел античного мира, отдел археологии Восточной Европы и Сибири, отдел истории русской культуры или отдел нумизматики. Основные, самые известные коллекции музея хранятся в отделах западноевропейского изобразительного и прикладного искусства, которые тоже могут выступать как самостоятельные научно-исследовательские и музейные центры. Вообще уникальность Эрмитажа в разнообразии наших коллекций, неспроста наш музей считается одним из крупнейших в мире.

– Что вас больше всего удивило за первые месяцы работы в новой должности?

– В должность я вступила с февраля, а буквально через две недели к нам приехала первая правительственная комиссия по проверке музейного фонда России. Пришлось окунуться в водоворот, связанный с проверкой. В первую очередь проверяли коллекции западноевропейского искусства. И меня потрясло число музейных распродаж в 1920 – 1930-е годы. Невероятные цифры. Проработав всю жизнь в музее, я не предполагала, что это было в таких масштабах. В инвентарях обозначен получатель – Гохран, Антиквариат, Народный комиссариат внутренних дел...

Мы листали старые инвентари и поражались. Особенно пострадали первые тома инвентарей, куда были записаны, видимо, лучшие вещи. Из трехсот или пятисот записей могли сохраниться тридцать – пятьдесят предметов. Цифры чудовищные. Из 18.000 единиц самого знаменитого старого инвентаря западноевропейского декоративно-прикладного искусства, который ведется с начала XX века, осталось около 8000. Причем ушли лучшие вещи, как правило, драгметаллы, ювелирное искусство. Не случись этого, наша современная экспозиция могла бы выглядеть совсем иначе.

– Выдачи безымянные, имен конкретных чиновников нет на документах?

– Разные. Основные выдачи идут в Антиквариат – специальную организацию по экспорту и импорту антикварно-художественных вещей, образованную в 1925 году при Наркомате внешней торговли. Выдавали вещи в Госторг, Наркомпрос. Многое ушло в Русский музей. Но наши экспонаты там не задерживались, а отправлялись дальше на аукционы и распродажи. Что-то потом возвращалось в небольших количествах – в основном то, что не нашло покупателей. Из коллекции живописи, которая насчитывала 10.000 экспонатов, ушло две с лишним тысячи картин, как оказалось, прикладного искусства продано даже больше.

– Эти вещи списаны с баланса музея?

– Нет, они до сих пор числятся в инвентарях музея.

– Иначе говоря, с Эрмитажа можно спросить за «Венеру с зеркалом» Тициана, которая к нам недавно приезжала из Америки?

– По документам, Венера в 1930 году «ушла» в Русский музей. Понятно, что там она не задержалась.

Сложность в том, что предыдущая глобальная проверка музеев проводилась пятьдесят лет назад. Ее целью было выявить утраты, которые понесли советские музеи в годы Великой Отечественной войны. Заключительный документ появился в 1957 году. В актах, которые хранятся в Эрмитаже, обнародовано 77.000 предметов, которые были утрачены за советские годы. Официально списано чуть больше полутора тысяч – экспонаты, непосредственно утраченные в годы войны. К началу войны они находились на временном хранении в пригородных дворцах-музеях, оказались на оккупированных территориях и поэтому утрачены. Только они и были списаны.

Это единственный случай в жизни музеев при советской власти, когда что-то официально в большом количестве списано. Остальное было «принято к сведению». Хочу заметить, что я говорю только про Эрмитаж.

В приказе Министерства культуры перечислены вещи из разных музеев. Принято к сведению, что основные утраты – последствия музейных распродаж 1920 – 1930-х годов. Но документов на списание до сих пор нет. Сегодня мы поднимаем этот вопрос.

– Часто говорят, что панацея от краж – электронный каталог. Вы разделяете эту точку зрения?

– Думаю, да. Когда проходил первый этап правительственной комиссии, нас просто спас электронный каталог. Вручную тысячи экспонатов считать немыслимо долго. Работа по созданию каталога идет активная. Западноевропейское искусство – живопись и прикладное практически введены в каталог, на 90 процентов внесены экспонаты отдела Востока. Идет работа по другим коллекциям.

– Исходя из мирового опыта: можно ли создать абсолютную систему безопасности?

– Необходим комплекс защиты. Все экспериментируют. Мы экспериментируем с новым оборудованием в фондохранилище в Старой Деревне. Условия хранения там, безусловно, передовые по сравнению с другими частями музея. В помещениях Зимнего дворца, не предназначенных для кладовых, не везде можно поставить, например, металлическую дверь с электронным контролем доступа. Двери там – часть исторического интерьера и также своего рода музейные экспонаты.

– Эрмитаж показал все трофейное искусство, которое хранит?

– Нет. У нас идет работа по созданию электронного каталога трофейных экспонатов. Сегодня туда внесена их десятая часть. Правда, основное количество, как всегда, – нумизматика. Экспонаты мелкие, но их много. Живопись, прикладное искусство уже показано на выставках. Вообще из трех миллионов экспонатов Эрмитажа 67 – 70 процентов – нумизматика и археология. Живописи и прикладного искусства по количеству гораздо меньше.

Сейчас в Эрмитаже открыта выставка, посвященная меровингам. Там много археологических памятников, которые специалисты и публика не видели никогда. Многие вещи входили в состав культурных ценностей, перемещенных в результате второй мировой войны.

– Чувствуется, что вам дорога археология. Говорят, вы сохранили за собой возможность ездить в экспедиции?

– По образованию я – археолог. В Эрмитаж пришла, когда училась в Университете. Сначала работала лаборантом в археологической экспедиции, затем лаборантом в отделе Востока. За 25 лет побывала в разных должностях от лаборанта до заместителя заведующего отделом Востока.

Занимаюсь археологией средневекового Крыма. Южно-Крымская археологическая экспедиция Эрмитажа, которой я руковожу, существует уже семнадцать лет. Мы работаем совместно с Крымским филиалом Института археологии Национальной академии наук Украины. Пришлось работать на разных археологических объектах: византийская крепость Алустон (современная Алушта), монастырь на юго-восточном склоне горы Аю-Даг, знаменитая Партенитская базилика, одна из самых известных святынь средневековой Таврики.

В этом году еду в археологическую экспедицию вместо отпуска. С 2002 года по договору с национальным заповедником «Херсонес Таврический» экспедиция раскапывает в Балаклаве уникальную по красоте и сохранности генуэзскую крепость Чембало, построенную в XIV веке. В советские годы на территории Балаклавы находилась база подводных лодок Черноморского флота. Доступ в город был закрыт и археологический памятник не разрушался.

– Базы теперь там нет?

– Нет. За последние десять – пятнадцать лет все было расхищено. А это был интереснейший объект военной архитектуры 1970-х годов. Гора прорублена на 1,5 километра вглубь для секретного завода. Туда заходили лодки на ремонт и замену вооружения. Одновременно в штольне могли находиться семь подводных лодок. Теперь туда водят экскурсии. Жители Балаклавы в основном работали на базе. Они охотно рассказывают, как там все было организовано.

– Как вы делите находки?

– Мы их не делим. С начала 1990-х годов все остается там, где найдено. Весь материал я сдаю в Херсонесский заповедник, с которым у нас договор о сотрудничестве. Мы имеем авторское право на публикацию находок.

– На Украине недостаточно научных сил, приходится привлекать российских ученых?

– В Крыму сильная археологическая школа, как я уже сказала, мы работаем совместно, у нас очень старые профессиональные и дружеские связи. К тому же так исторически сложилось, что Эрмитаж в этом регионе работал всегда, начиная с Императорской археологической комиссии. С тех пор как в России появилась археология, Херсонес и весь этот регион был связан с Эрмитажем.

– Что-то интересное в Балаклаве уже нашли?

– Находок масса, но есть одна самая замечательная. Мы нашли фреску, спрятанную как клад в 1475 году, во время турецкого завоевания Крыма. Кто-то из православных христиан решил спасти фреску, которая была на стене, скорее всего, собора. Человек сбил изображение, чтобы над ним не надругались, и зарыл в землю. Фреска с изображением Богоматери Одигитрии (Богоматерь с младенцем на руке).

Клад уникальный, так как настенную живопись спрятать невозможно. Мы копали воротную башню на уровне пожара 1475 года, наткнулись на кусочки разной величины, увидели красочный слой. В экспедиции были реставраторы, которые специализируются на реставрации настенной живописи. Когда они собирались в командировку, я обещала какие угодно находки – керамику, металл, но только не фрески. И вдруг такая удача. Реставраторы консервировали фрагменты, а у членов экспедиции горели глаза. Все прибегали с раскопа после работы и сразу бросались к столу, где разложена фреска. Ее площадь около квадратного метра, но в кусках она занимала места много больше. Все старались каждому фрагменту найти место, как в детской головоломке.

Мы хотели перевезти фреску в Петербург, чтобы отреставрировать в нормальных лабораторных условиях. Оказалось, что это очень сложно. Перечень необходимых документов для оформления занял 17 машинописных листов. Я поняла, что буду собирать документы всю оставшуюся жизнь. Главная проблема заключалась в том, что вывезти мы должны были множество фрагментов, а вернуть целый экспонат. Раз оформить вывоз нельзя, решили отправить в Крым наших реставраторов. Эрмитаж нашел финансовые возможности, и через полгода реставраторы вернулись в Херсонес и восстановили фреску. Сейчас она в экспозиции музея. Ее открывали красиво и торжественно. Пригласили начальство, духовенство, сдергивали покрывало... Об этом событии сообщили все местные средства информации. К нам на раскопки потянулся народ. Я давала интервью по нескольку раз на день и поняла, что пришла всенародная слава. Захожу в магазин купить продукты для экспедиции, а продавщица спрашивает: «Это вы фреску нашли?».

– У вас есть любимые залы в Эрмитаже?

– Наверное, скажу банальность, но сердце радуется, когда иду по залам импрессионистов.

А еще люблю отдел Востока. Лет десять назад, когда собирались публиковать альбом, кажется, «500 шедевров Эрмитажа», меня спросили, сколько экспонатов для такого издания может дать отдел Востока. Я искренне сказала – 500.

В отделе Востока хранится масса замечательных экспонатов. Например, маленькие глиняные шумерские таблички с надписями на шумерском языке – самые древние памятники письменности. Им не одна тысяча лет. На табличках сохранились отпечатки пальцев мастера. Когда я беру их в руки, мурашки по спине бегут. Столько тысяч лет прошло, а отпечаток сохранился!

Я искренне убеждена, мы в ответе перед человечеством за то, что храним.

Подготовила
Людмила ЛЕУССКАЯ

Версия для печати

Copyright (C) 2000 Издательский дом "С.-Петербургские ведомости"
191025 Санкт-Петербург, Ул. Марата 25. Телефон: +7 (812) 325-31-00 Факс: +7 (812) 764-48-40
E-mail: post@spbvedomosti.ru