28 мая 2017, Воскресенье
PDA RSS
РУБРИКИ
Свежий номер
Городские новости

Политика

Экономика

Общество

Культура

Спорт

Наследие

Круглый стол

Номера газеты в формате PDF
АВТОРИЗАЦИЯ
Логин  
Пароль  
Запомнить меня
 
  Регистрация
  Забыли пароль?
О ГАЗЕТЕ
Сотрудники

Реклама

Подписка

История газеты

Учредитель

Как с нами связаться

КРУГЛЫЙ СТОЛ

Выпуск  № 215  от  07.11.2012
Октябрьский штурм

Споры о его историческом значении не утихают почти столетие Еще четверть века назад 7 Ноября был главным праздником страны. Не случись перемен, сейчас мы бы торжественно отмечали 95-летие Великой Октябрьской социалистической революции. Но сегодня это обычный рабочий день, что отнюдь не умаляет исторической значимости события. Чем был Октябрь – революцией или переворотом – и можем ли мы, ныне живущие, вынести из него какие-либо уроки? Об этом на «круглом столе» в редакции спорили старший научный сотрудник филфака Санкт-Петербургского государственного университета и докторант Института истории РАН Кирилл АЛЕКСАНДРОВ; доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного электротехнического университета Владимир КАЛАШНИКОВ; кандидат исторических наук, руководитель редакционно-издательского сектора Музея политической истории России Алексей КУЛЕГИН; научный сотрудник научно-исследовательского отдела Института военной истории Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил РФ, доктор исторических наук Андрей МИХАЙЛОВ и доктор исторических наук, главный редактор журналов «История Петербурга» и «КЛИО» Сергей ПОЛТОРАК.

Революция или переворот?

Владимир КАЛАШНИКОВ:
– Я не вижу большой разницы в терминологии – революция или переворот. Одно время даже большевики так и говорили – «Октябрьский переворот» и проблемы никакой не видели. Смену власти в октябре 1917 года можно считать переворотом, но результатом переворота стала самая глубокая социальная революция, которая когда-либо происходила в истории человечества. Она оказала огромное влияние на весь ХХ века.
Октябрьская революция – это «штурм неба», по-другому никто из современников ее не расценивал. Это была попытка построить новое общество, свободное от эксплуатации человека человеком. Идея была общеевропейская, выстраданная многими поколениями европейской духовной элиты.

Сергей ПОЛТОРАК:
– Владимир Валерианович абсолютно прав, говоря о том, что большевики нисколько не стеснялись слова «переворот». Более того, этот термин в первые годы Советской власти использовался очень широко. Уже потом в этом увидели какой-то иной потаенный смысл, и это слово перестало употребляться. Однако стоит понимать масштаб процесса. У революции четко можно увидеть начало и совершенно невозможно понять, когда же она завершилась. И завершилась ли?
Порой мы упускаем одно важное обстоятельство. Событий октября 1917 года не было бы, если бы среди большевиков не вызрела концепция мировой социалистической революции. Почитайте хоть Ленина, хоть Троцкого: все они были убеждены в том, что пройдет буквально две-три недели, не больше, и революция победит во всем мире. Недаром одна из работ Ленина, датированных октябрем-ноябрем 1917 года, заканчивалась словами: «Да здравствует свершившаяся социальная революция!».

Владимир КАЛАШНИКОВ:
– Была ли революция исторически закономерной? Да. Я могу ответить на этот вопрос утвердительно, потому что в условиях Первой мировой войны народы России не нашли другого выхода из кризиса, в котором они оказались. Революция была необходимой и в более широкой перспективе: общественный строй, созданный Октябрем, был использован для форсированной индустриализации и модернизации общества в условиях, когда отставание от Запада для России было гибельно. Ленин, как бы к нему ни относиться, был единственным политиком в 1917 году, который очень жестко ставил вопрос. Он говорил так: «Догнать или погибнуть?». Ни Милюков, лидер кадетов, ни Керенский так жестко вопрос не ставили.
Всем тогда было понятно (об этом открыто заявлял французский маршал Фош), что после Первой мировой войны будет Вторая. У России было совсем немного времени – лет двадцать, чтобы сократить свое отставание от Западной Европы. Справилась Россия с этой задачей в рамках социалистического пути развития? Да, и блестяще. Это был единственный период в российской истории, когда страна за 10 – 15 лет по основным показателям в 2 – 4 раза сократила отставание от Старого Света.

Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:
– Моя точка зрения вкратце сводится к следующему: революция все-таки – это некое социальное брожение, движение. Если же смотреть на то, что происходило в России в период с 25 октября по 20 ноября 1917 года, то мы видим, как конкретная политическая партия, которая имела по всей России примерно 620 красногвардейских отрядов общей численностью 160 тысяч штыков, планомерно захватила власть в 48 губернских и уездных центрах. Поэтому, конечно, это не революция, а переворот, который я квалифицирую как захват власти одной политической партией, опиравшейся на собственные незаконные вооруженные формирования.
Захват власти осуществлялся при открытом или скрытом участии державы, с которой Россия находилась в состоянии войны. Еще 20 сентября 1917 года представитель австро-венгерской разведки в Копенгагене телеграфировал в Ставку о том, что в датскую столицу прибыл эмиссар Ленина, снабженный его письмом. После встречи с этим курьером резидент докладывал в генштаб австро-венгерской армии: «ленинцы» придут к власти в течение шести – восьми недель, для чего ведется успешная подготовка, и после захвата власти установят мир.

Сергей ПОЛТОРАК:
– Вряд ли небольшая группа «ленинцев» сумели бы взять власть даже с немецкими деньгами. Россия действительно нуждалась в эволюционном рывке, так как находилась в глубоком политическом и экономическом кризисах. Вспомните, какие дебаты происходили среди министров Временного правительства: было понятно, что страна не может вырулить из войны, армия разложилась. Только военный министр Александр Верховский заявил о необходимости кардинальных перемен в армии – тут же у него начались мощнейшие разногласия с другими членами правительства, что привело к уходу Верховского из правительства.


Презренный шпак

Андрей МИХАЙЛОВ:
– Огромную роль в революции сыграла русская армия, которая к тому времени находилась в явном кризисе. С марта по ноябрь 1917 года сменилось пять главнокомандующих, шесть начальников штаба ставки. На фронте – повальное дезертирство. Из-за очень плохого морального состояния армии срывались целые операции – достаточно вспомнить неудачное июньское наступление 1917 года. Армия раскололась: офицерство в массе своей не приняло Временное правительство, а солдаты падки были на большевистскую пропаганду.
У меня в руках – раритетный рукописный эмигрантский журнал, в котором есть воспоминания будущего офицера, воспитанника Псковского кадетского корпуса. Вот его слова: «Как возможно, – рассуждали мы, – проходить церемониальным маршем перед президентом республики либо салютовать ему шашкой? Президент – презренный шпак (то есть штатский. – Прим. ред.) представлялся нам в куцем пиджаке, с перхотью на воротнике, в брюках в полоску». То есть любой глава государства противопоставлялся государю. Конечно, среди фронтовых офицеров не все были так категоричны, как этот совсем молодой человек. Кроме того, существовала значительная разница между кадровым офицерством и так называемыми офицерами военного времени, за плечами у которых были лишь ускоренные курсы.
Да и все общество находилось в таком же состоянии. В деревне начинались социальные конфликты, причем не только между помещиками и крестьянами, как это обычно представляется, а между богатыми и бедными односельчанами. Назрел и национальный вопрос: распад России пошел по национальному признаку задолго до Октября 1917 года.

Владимир КАЛАШНИКОВ:
– На нашем «круглом столе» прозвучало, будто бы красногвардейские отряды захватили власть. Но в России все решала действующая армия: никакие отряды ничего бы не сделали, если бы не было поддержки солдат, которые шли за большевиками. И в Петрограде, и в провинции победу большевикам обеспечили воинские части, а не красногвардейские отряды.

Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:
– А московская «кровавая неделя»? Полторы тысячи защитников Первопрестольной – всего три полка от гарнизона – против пяти-шести тысяч красногвардейцев. Вот вам и весь переворот в миллионном городе.

Алексей КУЛЕГИН:
– Да, но факт остается фактом: защитников Временного правительства в Петрограде оказалось еще меньше! Вопрос не в том, сколько было атакующих, а в том, сколько было защитников.

Андрей МИХАЙЛОВ:
– Я не согласен с утверждением, что вся армия шла за большевиками. Солдаты были полны революционных ожиданий – я бы не сказал большевистских. Среди них было немало сторонников эсеров и меньшевиков. Многие просто не хотели отправки на фронт (в Петрограде стояли запасные части). В то же время и генералы относились к Керенскому, к Временному правительству очень неприязненно. Когда Керенский уже после октябрьского переворота пытался в районе Пскова поднять войска, то командующий армиями Северного фронта генерал Владимир Черемисов ему просто отказал в какой бы то ни было поддержке.

Владимир КАЛАШНИКОВ:
– Я бы сделал другой акцент: не солдаты не хотели отправки на фронт, а страна не желала воевать. Люди хотели мира – и солдаты, и гражданские.

Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:
– У нас недостаточно исследован вопрос о том, каков был «запас прочности» российской армии в конце октября 1917 года. К удивлению, в фондах Российского государственного военно-исторического архива (РГИВА) я обнаруживаю документы о реальных боевых действиях русской армии после 25 октября. В Петрограде – переворот, в Москве идут уличные бои, а в то же время на фронте берут пленных противника, захватывают какие-то высотки....

Алексей КУЛЕГИН:
– Запас прочности у русской армии был. У нас в музее есть документы, касающиеся событий накануне корниловского мятежа, – резолюции полковых комитетов, собраний офицеров, солдат, присланные в Петроградский совет. Они выступают в поддержку генерала Корнилова! Многие военные верили, что только он спасет свободную Россию. Но к октябрю ситуация во многом уже изменилась...


Деньги «немецкого госдепа»

– Какова же была роль немецких денег в победе революции?


Сергей ПОЛТОРАК:
– Много лет назад петербургский историк Виталий Иванович Старцев доказал, что тех средств, которые были получены большевистской партией от Германского генерального штаба, хватило бы лишь на запуск хорошей газеты. Поэтому говорить о том, что на эти деньги был совершен переворот, – сильное преувеличение.


Владимир КАЛАШНИКОВ:
– Кстати, с «Правдой» в июле 1917 года разбирались следователи Временного правительства и убедились в том, что газета себя окупала. Более-менее серьезные суммы большевики стали получать только тогда, когда уже были у власти.


Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:

– Категорически не могу с этим согласиться. Вот телеграмма русского военного агента в Дании генерал-майора Сергея Потоцкого, датированная еще 2 мая 1917 года (рукописный текст я нашел в Гуверовском архиве Стэнфордского университета): «Установлено: в настоящее время почти во всех городах Германии и Австро-Венгрии не хватает хлеба, мяса, картофеля и муки, вообще съестных продуктов. Повсюду продовольственный кризис и всеобщее недовольство народных масс. Германское правительство, желая вывести Германию из тяжелого положения, во что бы ни стало хочет заключить мир с Россией. С этой целью высылает социал-демократов из нейтральных стран в Россию, платя большие деньги».

Владимир КАЛАШНИКОВ:
– Уже по тексту телеграммы ясно, что русский агент в Дании не имел никакой особой информации по вопросу о том, кому и почему платят немцы. Он просто повторил то, о чем писалось в желтой прессе с апреля: проехали социалисты в Россию через Германию – значит шпионы.
После Второй мировой войны были захвачены немецкие архивы. Американцы создали группу исследователей, задача была одна: узнать, были ли большевики связаны с немцами, брали ли они у них деньги или нет. Результат был опубликован в 1958 году: доказательств нет. После этого ни один серьезный историк на Западе о немецких деньгах и большевиках как немецких агентах не писал. Сюжет вновь всплыл в 1980-х, когда Рейган объявил СССР «империей зла», и стал активно насаждаться у нас в стране после 1991 г. по очевидным политическим мотивам.

Андрей МИХАЙЛОВ:
– Надо сказать, что немцы (честь и хвала немецкой разведке) умели блистательно финансировать оппозицию в стане противников. Это было и в Первую мировую войну, и во Вторую. В России немцы помогали не только большевикам, но и национальным движениям – готовили финских егерей, помогали становлению украинского национального движения. Один представитель рода Габсбургов в революционные годы выступал под псевдонимом Василь Вышиванный и собирался стать королем Украины, а его батюшка номинировался в короли Польши. И как при таком раскладе не помочь оппозиции? А вспомнить контакты немецких спецслужб с ирландским движением в Англии! Ирландское восстание 1916 года тоже не обошлось без участия немецких спецслужб.

Сергей ПОЛТОРАК:
– Каналы поступления средств революционерам были разными. В частности – коммерческая деятельность сторонников партии, в том числе и большевиков. Отдельные члены партии торговали со скандинавскими странами зерном, но все доходы брали не себе в карман, а отдавали на нужды партии. Это был солидный довесок.


Алексей КУЛЕГИН:
– У всякого исторического события есть «финансовый след». Не случайно Павел Николаевич Милюков подметил: удивительно, как это большевики в короткий срок развернули огромное количество газет, изготовили множество знамен и плакатов? Вряд ли речь идет только о скромных пожертвованиях...

Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:
– Есть показания следователя Павла Александрова, участвовавшего в 1917 году в судебном преследовании Ленина, которые он дал на допросе в НКВД в 1940 году. Александров понимал, что ему будет вынесен смертный приговор, и поэтому рассказал все – даже то, что большевики платили участникам демонстрации в июне 1917 года. Он рассказал, каковы были тарифы за выход с плакатом, за стрельбу на улице или за пассивное участие.

Владимир КАЛАШНИКОВ:
– На этом допросе Александров заявил: «Я прошу записать, что, когда я добыл полные данные о невиновности Ленина, я доложил об этом прокурору палаты Коринскому, предложил ему прекратить дело». Заканчивая тему денег, скажу так. Вопрос о власти решился не в октябре 1917 года в Петрограде, он решался три года на полях кровавой Гражданской войны. Большевики в этой войне победили, потому что большая часть народа их поддержала: кто активно, кто пассивно. При этом заграничные деньги работали против большевиков: Антанта кормила белых и интервентов!


Прагматик в нужном месте

– Не кажется ли вам, что Ленин оказался тем амбициозным реалистом, который и был востребован обществом в 1917 году?


Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:

– Да, Владимир Ильич Ленин был, пожалуй, единственным реальным политиком, который знал, что надо делать для того, чтобы захватить власть. Он мог колебаться в тактических вопросах, но прекрасно понимал, что России нужен мир и что нужна власть, которая заявит, что хочет сделать и что даст каждому. Почему-то кроме Ленина ни один политический лидер того времени четко не формулировал подобные задачи. Временное правительство в глазах простых людей не пользовалось авторитетом. И вот пришел человек, который разнузданной и необразованной солдатской массе все «объяснил» просто и понятно, дав ей, по словам Достоевского, право на бесчестье.

Сергей ПОЛТОРАК:
– Ленин сделал несколько очень верных шагов. Декрет о мире – безусловно, кто не хотел тогда в России мира? Патриотически настроенные люди значительно притомились с 1914 года. Декрет о земле – в крестьянской России это было привлечением на свою сторону величайшего множества людей. Объявление о том, что все фабрики и заводы будут принадлежать рабочим, тоже было средством привлечения множества союзников.
У противников революции были разные политические интересы, но у них было одно общее: они ненавидели тех, кто пришел к власти. Но и у большевиков в стане противников неожиданно появились союзники. Речь идет об офицерах, воспитанных на монархических идеалах. Февраль 1917 года низвергнул царя, и многие офицеры готовы были выступить против всех «февралистов» по принципу «враг моего врага – мой друг»...


Владимир КАЛАШНИКОВ:

– Почему не только младшие, но и многие старшие офицеры, даже из Генерального штаба, воевали за красных? По двум причинам: в большевиках они увидели силу, способную остановить анархию. Все понимали, что государство разлетается, и те, кто противостоит большевикам, остановить эту анархию не могут. Вторая причина: разлеталась на части империя. Деникин с его лозунгом «единая и неделимая» ее собрать не мог. А большевики уже к концу Гражданской войны собрали всю бывшую Российскую империю – за исключением Финляндии и стран Балтии (Польша де-факто была потеряна сразу после начала Первой мировой войны).

Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:
– Осенью 1917 года русский офицерский корпус насчитывал примерно 276 тыс. человек. Троцкому удалось мобилизовать около 50 тыс. бывших офицеров в ряды Красной армии. Военная организация в РККА в 1919 году была лучше, чем у белых, хотя в Белом движении участвовали примерно 170 тыс. офицеров. Другое дело, что судьба этих военспецов в большинстве своем была ужасной.
Подкупали, конечно, декреты и мире и о земле. Я приведу цитату из книги директора статистического отдела наркомата земледелия РСФСР Бориса Книповича, который в 1921 году анализировал итоги земельного передела осени 1917-го – весны 1918 годов. Цитата: «Громадное количество земель, разделенное между многомиллионной массой крестьянства, дало ничтожный результат. В громадном большинстве губерний увеличение это не превышало и полудесятины». И декрет о мире, и декрет о земле – это были популистские акты, которые позволили большевикам в критический момент заручиться социальной поддержкой. Это политическое жульничество.

Владимир КАЛАШНИКОВ:
– Жульничество – как раз в этой цитате. Книпович посчитал и ту землю, которую крестьяне арендовали у помещиков, отдавая за аренду до половины урожая. Но после революции эта земля или ее часть была передана крестьянину в пользование, и арендной платы помещику никто за нее уже не платил.

Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:
– Да большая часть арендованной земли была уже заложена! К 1930 году все эти наделы и так перешли бы в крестьянские руки.

Владимир КАЛАШНИКОВ:
– Перешли бы или нет – мы не знаем. Крестьянин хотел получить землю – он ее получил. Ленин выполнил то, что написали эсеры, а те воспроизвели крестьянские наказы, которые им еще в апреле 1917 года привезли со всей России.

Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:
– Получается, что если народ чего-то жаждет, то политик, который удовлетворяет эти требования, объективно служит «народным интересам»? «Революционный передел» – это на самом деле обыкновенный грабеж! Я согласен с теми русскими философами, в том числе с Федором Степуном и Иваном Ильиным, которые в целом полагали, что Октябрьский переворот и его последствия – это результат запоздания реформ, слабости гражданских и социальных институтов дореволюционной России, в первую очередь института частной собственности, народного правосознания. Добавлю, увы, – и самостоятельной, свободной церкви.

Алексей КУЛЕГИН:
– Как гласит латинская поговорка, после того – не значит вследствие того. Люди, вдохновлявшиеся революционными идеями, не думали, что закончится все красным террором, коллективизацией и ГУЛАГом. Очевидно, что лозунги, под которыми совершилась Октябрьская революция, были чрезвычайно популярны в массах. Поэтому не случайна была попытка, предпринятая лидерами эсеров и меньшевиков, в последний момент переломить развитие событий, используя большевистские лозунги. Речь о знаменитой резолюции Предпарламента, которая была принята вечером 24 октября. В ней предлагалось немедленно заключить демократический мир и незамедлительно передать землю в ведение земельных комитетов. Как вспоминал меньшевик Федор Дан, Керенский высокомерно выслушал прибывшую в Зимний делегацию Предпарламента и не пустил ее на заседание правительства, сказав, что оно само справится с восстанием. Но сил для этого у него не оказалось...


– Вечная проблема: умные, но нерешительные люди всегда проигрывают беспринципным, но энергичным?

Сергей ПОЛТОРАК:
– Представление о политиках из Временного правительства как людях глубоко интеллигентных чуток преувеличено. Так, лидер партии октябристов Александр Гучков еще в мае 1917 года сокрушался, что апрельский кризис не позволил привести к власти Колчака. То есть даже интеллигентные на вид политики мечтали устроить в стране военную диктатуру.


Цена эксперимента

Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:
– Мы все время дискутируем вокруг идеи, в соответствии с которой Российская империя к началу ХХ века якобы исчерпала свои экономические, политические и духовные ресурсы. И поэтому нужен был какой-то социальный эксперимент, скачок, который выведет страну на новый уровень. Но какова цена этого «скачка»?..
Я не могу согласиться с уважаемыми коллегами: индустриализация в России шла полным ходом со второй половины XIX века. В 1911 – 1916 годах Россия строила линейные корабли, хорошие эсминцы, тяжелую бомбардировочную авиацию. Из 60 бомбардировщиков «Илья Муромец» в годы великой войны противник сбил лишь один самолет – при этом его экипаж в своем последнем бою сразился с четырьмя германскими «Фоккерами», два из которых сбил. Если говорить о поражении в Русско-японской войне, то стоит отметить, что в этом поражении потери императорской армии Японии были выше, чем потери наших войск.
Справилась ли Россия после Октябрьского переворота с задачей преодоления отсталости от Европы? Переворот привел к разрушению всех цивилизационных достижений, которых достигла Россия за предшествующие двести лет или еще за больший период: отмена института частной собственности, отмена всего корпуса российского права, ликвидация независимой судебной системы, института суда присяжных. Напомню о забытом декрете Совнаркома от 16 декабря 1917 года об отмене права собственности на городскую недвижимость.
Из России были изгнана инженерно-техническая и военная элита, присяжные поверенные, уничтожено духовенство. Погибли миллионы земледельцев, произошло расказачивание и раскрестьянивание огромной страны. В результате Октябрьского переворота был установлен режим, который привел к колоссальному духовному растлению народа. Я имею в виду принуждение общества к лицемерию, создание системы двоедушия, цинизма, лжи, когда люди дома, на кухне, говорили одно, а на партийных собраниях или общественных выступлениях – другое, когда конформизм был возведен в норму общественной жизни. Это произошло не в 1937 году и не в 1956 году закончилось. Так страна жила десятилетиями. Это тоже результат Октябрьского переворота.

Владимир КАЛАШНИКОВ:
– Я родился в 1947 году, и вся моя сознательная жизнь прошла в советский период. Для меня нет никаких сомнений, что общество, которое существовало в период моей жизни, было чистым, светлым, высококультурным и моральным. А вот когда закончился советский период, вот тогда, на мой взгляд, у нас началось духовное растление народа.

Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:
– Духовное растление народа последних двадцати лет проводилось теми же людьми, что выросли в советское время. Это те же партийцы и комсомольцы, которые вмиг забыли об идеалах социализма и занялись разворовыванием национальных богатств, приватизацией и пр.

Владимир КАЛАШНИКОВ:
– То есть вы считаете, что сейчас у нас – духовный взлет?

Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:
– Те пять лет с 1990 по 1995 годы, когда я учился в Российском государственном педагогическом университете, были едва ли не лучшими годами за всю мою прожитую жизнь. Я мог свободно читать книги, которые хочу, общаться с людьми, которые мне были интересны, заниматься тем, чем мне нравится. А не переписывать ленинские статьи.
Именно тогда я ознакомился с трудами философа Ивана Ильина и профессора Императорской Николаевской военной академии Николая Головина. Они писали, что большевизм – это социальная болезнь русского общественного организма. Конечно, эта болезнь накапливалась, формировалась многие десятилетия, может быть, даже столетия.
Если в 1913 – 1914 годах Россия по темпам экономического роста входила в тройку ведущих стран, таких как Япония и Швеция, занимала пятое-шестое место по общему объему промышленного производства в мире, то к концу ХХ века эта картина уже не выглядела столь радужной. И государство, которое создали большевики, просуществовало в три раза меньше, чем Российская империя Петра Великого. Поэтому мое резюме очень короткое: я считаю, что Октябрьская революция была национальной катастрофой.


Спокойствие, только спокойствие!

– Годовщина Октябрьской революции – хороший повод вернутся к извечному диспуту об эволюционном или революционном пути развития России. Сейчас все говорят, что нам не нужно потрясений и революций. Но применим ли мягкий путь развития, без скачков, к нашей стране?

Владимир КАЛАШНИКОВ:
– Совершенно очевидно, что эволюционный путь развития лучше революционного. Потому что революция – это всегда большая кровь. Кто виноват в революции? Никогда не виноват народ – всегда виноваты верхи. Если они не смогли найти правильные, адекватные ответы на вызовы истории, в стране и возникают проблемы.
Сказать, что Россия сегодня исчерпала, как теперь принято говорить, свой лимит на революции, я не могу. Потому что я не знаю, как будут развиваться события. Сейчас никакой революционной ситуации нет, неплохие перспективы развития экономики на ближайшие 20 – 30 лет из-за роста цен на нефть и газ. Но все мы понимаем, что, сидя на «нефтяной трубе», страна теряет историческое время. Рано или поздно назреют социальные противоречия, и ход событий предсказать будет невозможно.

Алексей КУЛЕГИН:
– Народ – и жертва, и герой революции одновременно. Взять хотя бы судьбу унтер-офицера Тимофея Ивановича Кирпичникова, который стал инициатором восстания солдат, приведшего к победе Февральской революции, и который был расстрелян белыми во время Гражданской войны.
Сегодня нет условий для революционных событий, но гарантий никто дать не может.

Андрей МИХАЙЛОВ:
– Мне очень нравится фраза, сказанная философом Николаем Бердяевым за рубежом: «Мне глубоко антипатична точка зрения многих эмигрантов, что революция была совершена злодеями, чуть ли не кучкой преступников, а сами же они пребывают в правде и свете. Ответственны за революцию все». Это, по-моему, ключевая фраза.
Сейчас в стране назревает и фактор, который очень подвел Российскую империю в 1917 году – плохо работающие социальные лифты. Как правило, активное участие в революции принимают не бедные, а недооцененные люди. Ни Робеспьер, ни Марат, ни Дантон не просили подаяния на улице, да и Бонч-Бруевич с Троцким его тоже не просили. Когда человек не может «подняться» законным путем, он склонен поддерживать ту силу, которая обещает ему «вершины власти», и не всегда он думает о «цене» эксперимента.

Сергей ПОЛТОРАК:
– Чем дальше уходят от нас события 1917 года, тем больше они покрываются розоватым романтическим слоем. Давайте будем помнить о том, что любая революция совершается тогда, когда людям в принципе просто плохо живется. Когда они готовы на многое, лишь бы только изменить ситуацию. К октябрю 1917 года очень многим активным, энергичным, здоровым людям было жить невмоготу.

Кирилл АЛЕКСАНДРОВ:
– И русская историческая власть, и элита, и правящий слой Российской империи несут большую долю ответственности за большевизм. Но народ, я считаю, ответственен за революцию гораздо больше: он согласился принять большевизм. Я рассматриваю революцию в контексте колоссального грехопадения народа.
Не возьму на себя риск утверждать, что сегодня никакой революционной ситуации в России нет. В 1913 году многим тоже казалось, что революции в прошлом. Посмотрите любые газеты того времени – бурная жизнь, и культурная, и общественно-политическая, никаких тревожных ожиданий. Даже трагического дыхания будущей великой войны нет на газетных полосах.
Я побоюсь делать прогнозы о том, что будет через два-три года. Мне бы хотелось разделить оптимизм коллег, что нас ждут несколько спокойных десятилетий. Потому что у нас просто нет сил, не осталось людских ресурсов, чтобы переживать новые катаклизмы.

Фото www.rhistory.ru


Подготовили
Александр ВЕРТЯЧИХ,
Сергей ГЛЕЗЕРОВ

 


Версия для печати

КОММЕНТАРИИ


Copyright (C) 2000 Издательский дом "С.-Петербургские ведомости"
191025 Санкт-Петербург, Ул. Марата 25. Телефон: +7 (812) 325-31-00 Факс: +7 (812) 764-48-40
E-mail: post@spbvedomosti.ru