23 апреля 2017, Воскресенье
PDA RSS
РУБРИКИ
Свежий номер
Городские новости

Политика

Экономика

Общество

Культура

Спорт

Наследие

Круглый стол

Номера газеты в формате PDF
АВТОРИЗАЦИЯ
Логин  
Пароль  
Запомнить меня
 
  Регистрация
  Забыли пароль?
О ГАЗЕТЕ
Сотрудники

Реклама

Подписка

История газеты

Учредитель

Как с нами связаться

КРУГЛЫЙ СТОЛ

Выпуск  № 195  от  11.10.2012
Без права на забвение

Словосочетание «тридцать седьмой» в русском языке стало нарицательным 75 лет назад, 5 августа 1937 года, секретным приказом НКВД № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» начался Большой террор, ставший импульсом нескольких волн массовых репрессий советских граждан. Долгие годы об этом молчали, и только во времена перестройки эта тема стала одной из ключевых в жизни нашего общества. Сегодня ситуация вновь изменилась: массмедиа и масскульт либо вовсе не упоминают о Большом терроре, либо тиражируют неподтвержденные версии исторических событий.
Об актуальности проблемы для нас, живущих в XXI веке, дискутируют председатель правления Ассоциации жертв необоснованных репрессий Люция БАРТАШЕВИЧ; профессор Санкт-Петербургского госуниверситета доктор исторических наук Виктор ИВАНОВ; профессор Санкт-Петербургского госуниверситета телекоммуникаций доктор исторических наук Владлен ИЗМОЗИК; руководитель центра «Возвращенные имена» при РНБ, редактор книги памяти «Ленинградский мартиролог, 1937 – 1938» Анатолий РАЗУМОВ; член правления Ассоциации жертв необоснованных репрессий Николай ЮРГЕНСОН. Международный характер нашему «круглому столу» придало участие в нем польского коллеги – профессора Института истории университета им. А. Мицкевича (Познань) доктора исторических наук Якуба ВОЙТКОВЯКА.

Забытый холокост

Анатолий РАЗУМОВ:
– У волны массовых репрессий помимо 75-летия собственно Большого террора есть и «ленинградская» точка отсчета: 1 декабря 1934 года, убийство Кирова, принятие постановления ЦИК и Совнаркома об упрощенном рассмотрении дел арестованных. Конечно, размеры террора в 1934 – 1936 гг. были несоизмеримы по сравнению с Большим террором. По официальным данным, с августа 1937-го по октябрь 1938 года в Советском Союзе были убиты (официально расстреляны, на самом деле убиты разными способами) более 700 тыс. человек. В мирные для СССР годы мы понесли такие потери, как будто шла гражданская война.

За разговорами о миллионах репрессированных в тень уходит судьба и значимость одного человека. Дмитрий Сергеевич Лихачев в предисловии ко второму тому «Ленинградского мартиролога» призывал вчитаться в каждое имя из этого списка и попытаться, насколько это возможно, осознать масштаб трагедии отдельной семьи.

Как-то я участвовал в конференции по истории советской провинции в 1930-е годы. Один из ведущих, профессор, доктор наук, выступил с таким тезисом: мол, Большой террор заметили главным образом в больших городах – «писак было много». А в провинции в целом и не заметили. Страна развивалась, открывались школы, заводы, были технические достижения и так далее. У меня полностью противоположное мнение. Представьте себе деревню Лебединец Залучского района, в которой убивают 13 мужиков. Что это для простой маленькой деревни?

Или возьмем город Старая Русса. Там жил краевед и священник Владимир Пылаев, который издал две книги по населению Старой Руссы и Старорусского края. Его арестовали и расстреляли – по разнарядке. Вот этому краю одного этого человека кто-нибудь мог заменить? В больших городах жизнь худо-бедно (и худо, и бедно) продолжалась, людей много, а здесь – катастрофа.

Возьмем знаменитые Кижи, точнее Кижский сельсовет в Карелии. В 1937 – 1938 годах в этом сельсовете расстреляны 65 человек, включая священника, учителя и председателя. Разве жители тех мест могут забыть такое?

– Но вся страна уже почти забыла... Почему же Россия так легко «отпустила» тему репрессий – в отличие от Израиля, где память о холокосте является незыблемой частью государственной политики?


Владлен ИЗМОЗИК:
– Должен заметить, что утрата молодежью памяти о прошлом не только наша беда. В Израиле последние годы были озабочены тем, что часть молодежи забывает о холокосте, не всегда достойно себя ведет при посещении мемориалов в концлагерях в Европе.


Люция БАРТАШЕВИЧ:
– Люди многое забыли, хотя не все потеряно. Я часто выступаю перед школьниками и вижу, что интерес к теме пробуждается. Согласна с предложением изучать в школе «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, хотя бы в уменьшенном формате. Есть другое предложение: начинать учебный год в школе с урока по теме репрессий.

Сама я была репрессирована, а мой отец был расстрелян. Нам, конечно, сообщили: «Арестован на десять лет без права переписки». Мы ждали с мамой все эти годы, надеясь, что папа вернется... Каждый год в октябре мы проводим презентацию очередного тома «Ленинградского мартиролога». Приходят петербуржцы, которые считают, что о репрессиях нужно рассказывать. Но вот на уровне государственной власти об этом как бы забывают, хотя уже двадцать лет как принят закон «О реабилитации жертв политических репрессий»...


Николай ЮРГЕНСОН:
– Недавно я побывал в Лебедяни, на родине моих предков, – там проходил первый земляческий съезд, который вызвал большой интерес общественности. На съезде вспоминали репрессированных, в семьях эта память жива. Я думаю, что всем школьникам можно предложить написать историю своей семьи и вспомнить, кто пострадал в 1937 году и позже. Пусть родители расскажут современным детям о том, что им рассказывали бабушки и дедушки.

Да, сейчас все заняты зарабатыванием денег и их тратой. Но если заинтересовать молодежь нашим прошлым, это даст плоды уже в скором времени. По крайней мере подрастающее поколение получит знания о реальном прошлом, а не вымышленные картинки из новых телесериалов, в которых Берия представлен талантливым менеджером, а отправка в ГУЛАГ – своеобразным квестом.


Анатолий РАЗУМОВ:
– Нельзя сказать, что люди забыли о Большом терроре. Возьмем Левашовское мемориальное кладбище, где с каждым годом появляется все больше и больше памятников, приезжают школьники, учащиеся военных училищ. Вот одна из записей в книге посетителей от 23 октября прошлого года: «Приезжали суворовцы в составе роты. Мы были очень поражены бесчеловечностью Сталина и его прихвостней. Суворовцы СПб СВУ». Поэтому рано говорить о том, что память о Большом терроре не востребована.


Счет на миллионы

– Давайте оценим масштабы потерь. В 1990-х было много публикаций, и везде приводились разные данные...


Виктор ИВАНОВ:
– Когда мы спорим о масштабе потерь, то нельзя говорить: «Не будем считать – убили пять миллионов или десять, это неважно». Нет, это важно – масштабы действительно невероятные. По уточненным данным, только за 1937 – 1938 годы арестованы полтора миллиона человек. Расстреливают около восьмисот тысяч (некоторые говорят о 738 тысячах). Только по Ленинграду Анатолий Яковлевич Разумов говорит о 41 тысяче убитых. Я говорю – 44 с половиной тысячи. Может, кому-то покажется это неважным, но это принципиально.

Анатолий РАЗУМОВ:
– Расхождений нет. Когда я говорю о 41 тысяче, то речь идет об учтенных расстрелянных в Ленинграде. Но еще полторы тысячи человек были казнены по ленинградским предписаниям в Новгороде, более 500 – в Боровичах, 1800 соловецких заключенных – в Карелии, на Соловках и неизвестно где, 27 человек расстреляны во Пскове, двое — в Лодейном Поле, а игуменья Горицкого монастыря Зосима – в Белозерске. Общее число, если всех сложить, как раз то примерно и получится.

Мой коллега, один словацкий исследователь, услышав наши оценки людских потерь, охнул: в книгу памяти жертв коммунистического террора в Словакии в 1948 – 1989 гг. вошло около 300 имен. Я от себя по возможности гоню мысль о статистике, потому что важно вернуть в историю каждое отдельное имя. Однако общество подпирает: назовите цифры! И тогда вспоминаю ответ Галины Федоровны Весновской, отвечавшей в Генеральной прокуратуре Российской Федерации за реабилитацию. На вопрос: «Ну назовите, сколько все-таки репрессированных?» — она, чуть помедлив, ответила: «Речь идет о миллионах».


Виктор ИВАНОВ:
– Мы потеряли цвет науки, армии, крестьянства. Осталась выжженная пустыня. А теперь мы спрашиваем: почему пересохли реки народной жизни, почему умерла деревня, куда делась интеллигенция? Да потому, что поубивали людей. Вот вам пример, каких людей лишилась страна. Приговоренный к смерти видный геолог и академик Борис Нумеров просит чекистов дать ему в камере еще три дня, чтобы завершить работу над колоссальной книгой, научными плодами которой пользуются и сейчас зарубежные коллеги... Но палачам это было совершенно не важно!


Анатолий РАЗУМОВ:
– Важная черта репрессий – плановость. Как и все плановое хозяйство, карательная кампания проходила с выполнением и перевыполнением взятых обязательств. Первоначальный план по Ленинграду и области составлял 4 тысячи по «первой категории» – расстрелять и 10 тысяч по «второй категории» – заключить в лагеря и тюрьмы. План надо было выполнить к первой годовщине сталинской Конституции и выборам в Верховный Совет СССР.

Речь шла в прямом и точном смысле слова о плановом уничтожении людей по заданиям партии и правительства. В большие рвы или ямы – в Подмосковье их рыли экскаватором, у нас вручную – сваливали расстрелянных, без разбору, без личных вещей, как в помойку. Людей не просто расстреливали, их душили веревками, как в Петрозаводске, топили, били деревянными дубинами по голове, как было в Виннице и даже в Ленинграде. В Белозерске 55 человек вывезли в поле и порубили топорами. В Москве возили к месту расстрела в фургонах, в которые выводили выхлопные трубы...


Судьба не расстрелянного человека


Анатолий РАЗУМОВ:
– Хочу рассказать одну историю. В конце Большого террора, в 1938 году, часть арестованных расстрелять не успели. Их постарались упечь в лагеря, где многие позже умерли. Лишь немногим удавалось выжить. Почему мы ничего не знали об этих событиях? Да потому, что все выходившие давали подписку следующего характера: «Я выхожу, провел здесь полтора (или два) года. Обязуюсь никому никогда и ничего из увиденного и услышанного не рассказывать, иначе понесу за это ответственность».

Я работал с делами тех, кто был не расстрелян или «недострелян», пока в прошлом году не нашел наконец дело человека, который как будто ответил на накопившиеся за двадцать лет вопросы. Его приговорили к расстрелу как резидента «японо-германского центра» по линии «харбинцев», список № 19. Это ленинградский художник Борис Крейцер, архитектор по образованию.

Он обладал феноменальной памятью и запомнил все: фамилии следователей, номера кабинетов, перемещения по тюрьмам. Он анализировал ход следствия. Сопоставлял печатный протокол допроса с письменным. Даже после пыток отказался подписать третью или четвертую редактуру протокола. Тогда его тяжело били, и он вынужден был что-то подписать.

Перед казнью Крейцера перевели из «Крестов» в тюрьму на Нижегородскую улицу (ныне – ул. Лебедева). Ночью вызвали, заключенные стояли по двое, построившись большими рядами. У них отобрали всю одежду, бросили в одну общую кучу, связали руки и, подходя к каждому, задавали вопросы по «установочным данным»: фамилия, имя, отчество, год рождения, место рождения... Когда выяснилось, что у Крейцера место рождения и национальность не совпадают с тем, что указано в бумажке, его трижды переспросили, развязали руки, отвели в комнату начальника тюрьмы и, говоря официальным языком, «отставили от операции».

Таких людей расстреливали после выяснения обстоятельств через два-три месяца, иногда через пять месяцев. Но в ноябре 1938 года, после упразднения внесудебных «троек», людей без приговора суда уже нельзя было казнить. Крейцер уцелел, прошел лагеря и добивался реабилитации еще с 1944 года.

В частном случае с Крейцером состоялось то, о чем мечтала Анна Ахматова: вернулись из лагерей те, кто сидел, и они посмотрели в глаза тем, кто сажал. В 1955 году Бориса пригласили в прокуратуру и посадили напротив следователя, которого спросили: «Вы узнаете этого человека?». Он сказал: «Нет». «А вы узнаете сидящего перед вами человека?» – спросили Крейцера. «Конечно, – ответил тот. – Это следователь Рейнер, он работал в 828-м и 830-м кабинетах в таком-то здании в такие-то годы». «Теперь, – спрашивают у того, – вы узнаете этого человека?» — «Да, теперь узнаю, фамилию только не помню». Началась очная ставка...


Пороки Отечества


Виктор ИВАНОВ:
– Помимо оценки потерь есть и более глубинный вопрос: взаимоотношения общества и государства, а если точнее – ответственность самого социума за деяния, способствовавшие его деградации. Исследователи репрессий часто зацикливаются на поисках тех, кто непосредственно организовывал или участвовал в казнях, арестах. Чаще всего это органы НКВД, хотя появляются и данные об ответственности Политбюро, Центрального комитета партии, лично Сталина. Но очень мало говорится о том, как изнутри, в самом обществе рождалось нетерпение, подстегнутое завистью. Это выражалось в потрясающей «эпидемии» доносительства.

В архиве мне подвернулось одно дело – и я был поражен масштабами внутренней подлости: ради получения комнаты в коммунальной квартире дочь начинает давать показания против своей матери и ее гражданского мужа, служившего на Балтийском флоте. Ценой их жизней она получила жилплощадь, а потом была делегирована на работу в Академию наук в Москву. Можно ли такое понять и простить? «Стукачеством» общество подписало себе приговор.


Анатолий РАЗУМОВ:
– Насколько повлияло доносительство на масштабы государственного террора? Есть приказ по Ленинградскому управлению НКВД, вышедший весной 1937 года – накануне начала Большого террора. Суть приказа: поступило сообщение от гражданина, проживающего по проспекту 25-го Октября, дом такой-то, квартира такая-то. Он пишет: «Мой сосед совершенно, конечно, человек явных антисоветских взглядов», — и просит принять меры. На приказе резолюция: «Не придавать этому сообщению никакого значения. У нас есть своя агентура и свои дела».


Виктор ИВАНОВ:

– Действительно стоит признать, что даже в сталинские времена далеко не каждому доносу давали ход. Накануне 1937 года информации от доносчиков в органы стало поступать так много, что в НКВД просто не знали, что с этими «сигналами» делать. Не случайно уже в конце 1938 года было запрещено вербовать осведомителей из числа партийно-хозяйственных руководителей, которые охотно шли в «стукачи». Так как, видимо, они думали, что только так могут спастись от репрессий, либо решали свои «шкурные» вопросы.


Анатолий РАЗУМОВ:
– В оправдание нашего народа скажу, что он не выбирал власть, которая устроила Большой террор. Народ не хуже других. Просто людям невозможно было жить с мыслью, что власть и была организатором Большого террора.


Владлен ИЗМОЗИК:
– Впрочем, большая часть советских граждан или не хотели знать о репрессиях, или пытались благодаря им продвинуться в жизни. А ведь в сталинское время было репрессировано примерно 3% населения СССР. Многие молодые партийно-хозяйственные руководители конца 1930-х годов жили по принципу Скалозуба: «Довольно счастлив я в товарищах моих: иные ранены, иные перебиты». Они сделали стремительную карьеру благодаря освободившимся местам. Я это наблюдал на примере своего дяди, который в 1935 году окончил Политехнический институт, в 1939 году был уже директором «Электросилы». Я думаю, что тогда, возможно, у него было понимание, что репрессии – дело в принципе верное. Только после «ленинградского дела», коснувшегося непосредственно его и его друзей, оценка изменилась.


Как истребляли врагов


Якуб ВОЙТКОВЯК:
– Нельзя забывать и национальный аспект Большого террора. Возьмем элиту силовых ведомств до 1937 года – они были многонациональны. В высшем эшелоне Красной армии (с комкора и выше) треть составляли латыши, литовцы, поляки, немцы, но больше всего было евреев. В новой элите образца 1940 года среди генерал-лейтенантов и выше вы почти не найдете «инородцев». Осталось несколько евреев и два латыша. Такая же картина видна и в НКВД. Как считает автор книги «Кровавые земли: Восточная Европа между Гитлером и Сталиным» Тимоти Снайдер, поляку во время Большого террора в Советском Союзе было жить в двадцать раз опаснее, чем русскому. При этом, конечно, большая часть репрессированных были русскими.

Если выделить «советских инородцев», то среди них были репрессированы около 15 – 20%. В Ленинграде среди расстрелянных в 1937 – 1938 годах поляков, например, было почти 10%, около 4 тысяч человек.


Анатолий РАЗУМОВ:
– Если в населении преобладали русские, то и репрессировано больше всего было русских. Если в целом по стране было больше крестьян и рабочих, то именно их больше среди расстрелянных. Однако национальный уклон все же был. Вот данные по национальным сельсоветам Ленинградской области: в 1936 году их было еще очень много – 129, из них 64 финских. К 1937 году все они были упразднены, равно как и все национальные домпросветы в Ленинграде. Выходит, что советская власть до середины 1930-х годов занималась культурным возрождением малых народов согласно подходу «национальное по форме, социалистическое по содержанию», а затем уничтожала все, что этому не соответствовало.

– Кроме поиска вредителей в среде нацменьшинств вычисляли и особо опасных врагов народа...


Анатолий РАЗУМОВ:
– У карательной кампании 1937 – 1938 годов были гласная и тайная стороны. Процессы над так называемыми врагами народа были открытыми, показательными, с публикациями в газетах. Фальшивые, конечно, процессы: на самом деле эти люди того, в чем их обвиняли, не делали. Но почти всех подсудимых расстреливали. В Ленинградской области с конца августа до начала ноября 1937 года состоялось девять таких процессов над местными руководителями – кроме непосредственно Ленинграда в Острове, Красногвардейске, Новгороде, Старой Руссе, Пскове, Гдове, Крестцах и Порхове. Процессы должны были показать населению, кто виноват в нелегкой жизни, в том, что революционные обещания оказались невыполненными.

Тайная часть террора представляла собой две разные, но одновременные операции НКВД. По приказу № 00447 репрессировали остатки чуждых новому миру классов. То есть людей, которых бесстыдно именовали «бывшими». В список врагов попадали дворяне, офицеры, купцы, полицейские, крепкие крестьяне, священники, верующие всех конфессий. Их пропускали через «тройку».

Одновременно разворачивалась операция по «национальным линиям». В Ленинграде и области «шпионов, диверсантов, вредителей и террористов» включали в списки по следующим направлениям: поляки, немцы, эстонцы, латыши, финны, «харбинцы» (то есть те, кто в Советский Союз приехал из Харбина, из Китая и вообще с Дальнего Востока). Были и другие списки.

Для ареста использовали любое подозрение – даже факт, что человек перебежал в Советский Союз, думая найти работу и счастливую жизнь в стране свободного труда. Попадали в списки те, кто поддерживал связь с родственниками за рубежом, выезжал из СССР или по работе водил знакомство с иностранными специалистами. Во все списки попадали и русские, и украинцы, и белорусы, кто угодно. «Иранцами» в Ленинграде стали ассирийцы. «Англичанами» – мурманские рыбаки. Можно найти в «англичанах» и поляка – «французского шпиона». И Георгия Жженова сунули в лагеря по списку «англичан».

Приговоры «троек» (специально созданных для репрессий внесудебных органов) никто не объявлял. Казнь не требовала присутствия ни врача, ни судебных работников. Все совершалось втайне, и просто фиксировалось «убытие» человека из жизни.

– Была ли у власти какая-то внутренняя логика для свершения таких страшных деяний?


Владлен ИЗМОЗИК:
– Внутренней логике репрессий можно посвятить отдельный «круглый стол». Мне кажется, что сегодня мы не должны разбирать, было ли это результатом паранойи Сталина или массовые расстрелы были нужны для эффективного управления народным хозяйством. И не дискутировать о том, что Тухачевского и других «врагов народа» нужно было убрать из Генштаба якобы для того, чтобы перевооружить Красную армию.

Надо бить в набат по другому поводу: в современной России, где в Интернете можно прочитать любую книгу и посмотреть документальные фильмы, резко возрастает авторитет Сталина. Если в 1989 году опросы показывали, что отношение к генералиссимусу было у большинства негативным, то сейчас многие поднимают Сталина на щит.

Речь не только о тех, кто строчит книги о «гении вождя народов». Историк Юрий Жуков пишет о том, что Сталин был поборником демократии, но его «бояре» (секретари обкомов) заставили пойти на Большой террор. На телеэкраны выходят сериалы (судя по всему, не без государственной поддержки), в которых Якир, Уборевич и Тухачевский обсуждают заговор и договариваются о том, что Сталина надо убить. Получается, что мы, профессиональные историки, пишем одни книги (достаточно назвать великолепные работы Олега Хлевнюка, Владимира Хаустова, Никиты Петрова), а масскульт тиражирует совсем другие «произведения».


Сталин в нас

– Специальный вопрос Якубу – человеку, который видит нашу страну со стороны. Почему мы стираем из памяти события 1937 года и при этом кричим то и дело: «А где посадки? А где расстрелы?».


Якуб ВОЙТКОВЯК:

– С начала XXI века видно, что внимание к истории Большого террора со стороны российской власти значительно уменьшилось. 1990-е годы были таким временем, когда появлялось много публикаций. А теперь, как я вижу, проблемой репрессий занимаются фактически единицы, публикаций с каждым годом все меньше. Государство не только не поддерживает в своей исторической политике эту тему, но даже ставит препятствия некоторым шагам к выявлению масштабов и подробностей репрессий.

Если средства массовой информации не будут говорить правду о Большом терроре, а будут транслировать сенсационно-фантастические картины, люди будут думать: «Сталин – герой! Он расправился с военными, которые фактически угрожали Советскому Союзу. Он разогнал предателей, воров и т. п.».
В борьбе с масскультом профессиональные историки могут сделать немногое. Мы имеем возможность обращаться только к очень узкому кругу думающих людей. К примеру, я написал книгу по репрессиям в Красной армии на Дальнем Востоке. Догадайтесь, какой был ее тираж? Не поверите – сто экземпляров.

Если говорить в целом, то и у нас, в Польше, интерес молодежи к истории ослабевает. Отчасти это ошибка нашего руководства, просчеты в образовательных программах. Да и молодежь не стремится в гуманитарии, желая получить образование, которое даст им хорошее будущее – инженеры, программисты, биологи... В этом году я читал лекции по истории России польским студентам, изучающим русский язык. На зачете я задавал очень простые вопросы, один из них звучал так: «В какую международную организацию вступил в 1934 году Советский Союз?». И как вы думаете, что писали студенты? Большинство отвечали: или в НАТО, или в ООН. Так что знание истории в Польше тоже не на высоте.

Да, в Польше общественное мнение о Сталине больше отвечает исторической правде, чем в России. У нас во время выборов в парламент тоже была попытка представить патриотом одного из коммунистических руководителей – первого секретаря ЦК Польской объединенной рабочей партии в 1970-х годах Эдварда Герека. Но это не сработало.


– А у нас подобное срабатывает до сих пор. Из-за чего это происходит?


Виктор ИВАНОВ:
– Главная наша проблема – это страх, который мы до сих пор никак не можем из себя выдавить. Отсюда и аполитичность современного российского общества. Когда бабушка говорит внуку: «Не ходи на митинг!», она-то помнит, чем такое могло закончиться в 1930-х. А внук знать не знает, но после бабушкиных слов уже боится. Работает чип страха, вживленный в каждый отдельный индивидуум и в общество в целом. Отсюда и призывы «к посадкам», и боязнь выразить активную позицию. Везде: в политике, в семье, на работе... Мы до сих пор пожинаем плоды Большого террора, даже не думая о нем.


Анатолий РАЗУМОВ:
– И все же людей с памятью и сердцем в нашей стране множество. Значит, будем помнить о прошлом как надо...



Подготовили
Александр ВЕРТЯЧИХ, Сергей ГЛЕЗЕРОВ

 


Версия для печати

КОММЕНТАРИИ


Copyright (C) 2000 Издательский дом "С.-Петербургские ведомости"
191025 Санкт-Петербург, Ул. Марата 25. Телефон: +7 (812) 325-31-00 Факс: +7 (812) 764-48-40
E-mail: post@spbvedomosti.ru