28 мая 2017, Воскресенье
PDA RSS
РУБРИКИ
Свежий номер
Городские новости

Политика

Экономика

Общество

Культура

Спорт

Наследие

Круглый стол

Номера газеты в формате PDF
АВТОРИЗАЦИЯ
Логин  
Пароль  
Запомнить меня
 
  Регистрация
  Забыли пароль?
О ГАЗЕТЕ
Сотрудники

Реклама

Подписка

История газеты

Учредитель

Как с нами связаться

КРУГЛЫЙ СТОЛ

Выпуск  № 112  от  22.06.2012
Победа начиналась
с поражения

Армия оказалась не готовой к войне, о которой знали генералы?

Чем больше мы узнаем о событиях 22 июня 1941 года, тем больше вопросов ставит перед нами история. Почему война, к которой наша страна столько готовилась, началась с катастрофы? Что было причиной поражений Красной армии? Были ли учтены в дальнейшем уроки? Пролить свет на события 70-летней давности постарались участники нашего круглого стола: начальник научно-исследовательского отдела НИИ военной истории Военной академии Генштаба Вооруженных сил РФ Эдуард КОРШУНОВ; старший научный сотрудник этого же отдела кандидат военных наук Анатолий ЖАРСКИЙ; заведующий научно-просветительским сектором Музея обороны и блокады Ленинграда Александр ИВАНОВ; сотрудник Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи Вячеслав МОСУНОВ; профессор Санкт-Петербургского государственного университета экономики и финансов доктор исторических наук Борис СТАРКОВ; преподаватель Санкт-Петербургского государственного политехнического университета кандидат исторических наук Вячеслав ТЕРЕНТЬЕВ; почетный академик и вице-президент Академии военно-исторических наук, профессор, доктор исторических наук Михаил ФРОЛОВ и профессор Санкт-Петербургского государственного университета технологии и дизайна кандидат философских наук Василий ЦЫМЛОВ.

Кто был сильнее?

Михаил ФРОЛОВ:
– О начале войны написано очень много. Историки называют целый комплекс субъективных и объективных факторов, приведших к тяжелому поражению Красной армии, которое – и это очень близко к истине – иногда называют катастрофой. Среди этих причин первой я был назвал то, что на 22 июня 1941 года германская армия была значительной сильнее нашей. Она имела опыт ведения современной маневренной войны, принципиально отличавшейся от Первой мировой. Кроме того, вермахт располагал более подготовленными офицерскими кадрами – и по опыту их подготовки в военных учебных заведениях Германии, и по опыту ведения боевых действий, управлению войсками. У немцев был лучший унтер-офицерский состав своего времени.

По численности немецкие войска превышали все силы приграничных округов в 1,4 раза, в артиллерии – примерно в 1,3 – 1,5 раза. Немцы также – для меня было совершенно неожиданно узнать об этом из книги «Великая Отечественная война без грифа секретности», основанной исключительно на архивных данных, – превосходили нас в средних и тяжелых танках, уступая в целом по численности танков.

 


Эдуард КОРШУНОВ:
– Должен уточнить информацию по соотношению вооруженных сил СССР и Германии на момент начала войны. Личный состав: у нас – 5,4 млн чел., у вермахта – 7,3; артиллерия: 117 тыс. 600 стволов у нас против 77 тыс. 800 у нем-цев; по танкам – у нас 23 тыс. 100 машин, у противника – 5 тыс.; по самолетам: наши 18 тыс. 800 против 4 тыс. 800 у врага. Этот подсчет произведен по данным Центрального архива Министерства обороны РФ.

Соотношение сторон на западной границе на 22 июня: мы имели превосходство в танках в 3 раза, по боевым самолетам – в 2,4 раза, незначительно – в артиллерии, проигрывали противнику только по личному составу (в 2 раза). Другое дело, что наша дивизия, например, оборонялась на рубеже 60 километров, имея равномерное распределение сил и средств, а немцы наносили массированные удары, создавая на ограниченном участке многократное превосходство в живой силе, вооружении и технике.

Михаил ФРОЛОВ:
– У меня несколько иные данные, опубликованные в известных книгах. Но главное даже не соотношение числа танков и самолетов, а то, как мы ими управляли. 17 мая 1941 года издаются директивы за подписью Тимошенко, Жукова и Жданова по итогам проверки боевой готовности Красной армии. В этом документе говорится о том, что все проверенные приграничные округа получили неудовлетворительную оценку по огневой подготовке, что в них неудовлетворительная подготовка среднего и младшего командного состава.

В докладе на совещании высшего состава в декабре 1940 года отмечалось, что наши танковые соединения освоили только стрельбу с места, а не с ходу, и только одиночным танком. Я уже не говорю о том, что опыт вождения танка водителем составлял от полутора до пяти часов. О чем тут говорить? Плюс к этому у немецких танков пушка была стабилизирована – танк пошел вниз, а орудие продолжает смотреть на цель. У наших танков такого не было.
Не лучше обстояло дело и в авиации.

5 мая 1941 года Высший Военный совет издал документ, в котором признал подготовку авиации Красной армии неудовлетворительной. Летчики у нас имели средний налет от полутора до двух часов. Это приводило к тому, что машины бились страшно от недостатка летного опыта. А у немцев еще в 1939 году восемь тысяч летчиков имели право вождения любых боевых самолетов и 25% пилотов владели искусством слепого вождения. Образно говоря, связался черт с младенцем в воздухе.

Как писал Жуков, если бы войска и были приведены в боевую готовность, мы все равно бы первого удара не выдержали. Но понесли бы меньше потерь и быстрее переломили ход военных действий.


Первый шаг – за вермахтом

– Здесь-то мы и подходим к главной интриге июня 1941 года: кто на кого хотел напасть первым?

Борис СТАРКОВ:
– Версию о «превентивной войне» запустила гитлеровская пропаганда. Именно ее сегодня и подхватывают наши псевдоисторики. В основу подобной гипотезы берется количественное превосходство советских войск, но без учета других факторов.

Эдуард КОРШУНОВ:
– Действительно, Красная армия количественно превосходила вермахт, но качественно – нет. Скопление военной техники в приграничных округах объяснимо вовсе не тем, что советские войска хотели напасть на Гитлера первыми. Здесь следует вспомнить о стратегии обороны, принятой на тот момент военным руководством страны.

Подразумевалось, что наши приграничные армии сперва остановят, а потом измотают противника. После этого в бой вступят вторые эшелоны войск и резервы и Красная армия нанесет поражение врагу уже на его территории. Концепция красивая, но, к сожалению, командование Красной армии проигнорировало научно обоснованные рекомендации военной науки.

Идея быстрого переноса военных действий на территорию противника нашла отражение в документах, принятых Наркоматом обороны осенью 1940 года. На первом этапе планировалось не допустить вторжение противника, на втором – мощными ударами приграничных округов совместно с подошедшими из глубины страны резервами нанести поражение и выйти на реку Вислу, в дальнейшем развивать наступление в направлении Краков – Бреслау и выйти к верхнему течению реки Одер.

В проводившихся командно-штабных играх вермахт (за него «воевал» начальник Генштаба Жуков) собирался нападать, Красная армия (под «руководством» командующего войсками Западного особого военного округа Павлова) отражала нападение, после чего переходила в наступление. Причем на решение задач по отражению агрессии и переносу военных действий на территорию противника отводилось всего несколько дней.

Директивы, изданные в начале войны, как раз и приказывали нашим войскам нанести поражение, выйти на границу и затем громить войска на его территории. Очевидно, такой исход начального периода войны считался разработчиками игр, то есть Генеральным штабом Красной армии, само собой разумеющимся, тем более в условиях, когда общее превосходство в силах и средствах, особенно в танках и авиации, по условиям игр, было на стороне Красной армии. По итогам игр был разработан план стратегического развертывания вооруженных сил на западе и востоке, который исходил из того, что Германия, вероятнее всего, развернет свои главные силы на юго-востоке. Последующие события показали, что это был серьезный просчет.

 


– Почему же руководство Красной армии, зная реальное положение дел, проводило столь амбициозные штабные игры?

Вячеслав ТЕРЕНТЬЕВ:
– Игра учитывала, что второй и третий эшелоны уже построены, выдвинуты в приграничный округ. На деле всего этого не было. Незадолго до войны, в мае 1941 года, были объявлены большие учебные сборы. Фактически это была скрытая мобилизация, по которой во все соединения были поставлены по нескольку тысяч человек. В результате на 70 – 80% укомплектовали дивизии, которые должны были принять первый удар. Если бы немцы не начали войну 22 июня, а сделали это, например, на месяц позже, все могло бы происходить совсем иначе. Войска второго эшелона могли бы уже развернуться, занять позиции и встретить врага во всеоружии.

 

– Стремление без учета реальной обстановки во что бы то ни стало выйти в районы, которые уже были заняты немцами, только усугубляло и без того тяжелое положение. Действия советских войск в широких полосах, в разобщенных группировках позволяли противнику осуществлять глубокие прорывы, вести наступление высокими темпами, выходить на фланги, в тыл соединений и частей и завершить их разгром в короткие сроки. Стратегическая оборона заранее не планировалась, ее пришлось выстраивать уже в ходе войны.


Логистика подвела

Вячеслав ТЕРЕНТЬЕВ:
– В событиях июня 1941 года есть факт, который объясняется не всеми историками: почему значительные силы Красной армии были разгромлены на марше? Начиная с 19 июня войска выдвигались именно для подготовки к возможному нападению противника (под ним подразумевались Германия и ее союзники) под видом полевых учений. Однако войска выдвигались для занятия полевых рубежей обороны, и это ни в коем случае нельзя рассматривать как подготовку к последующему нападению.

К 22 июня большинство соединений, частей, которые были направлены на поддержку приграничных соединений и корпусов, были в движении. Одновременно перебрасывались 40 – 50 дивизий. А одна наша дивизия во время Второй мировой войны – это 20 – 25 эшелонов по 100 – 120 вагонов. Естественно, в течение месяца такую массу войск передвинуть было невозможно.

То есть Красная армия понесла значительный ущерб, потому что большинство войск просто не было развернуто. Поэтому, например, на западном участке фронта три-четыре немецких дивизий встречала одна наша. Все остальные находились в движении.


– В финскую кампанию ударные силы из тяжелых танков КВ тоже были сожжены на марше.
Точнее – в тылу противника, когда у них кончилось горючее...

Вячеслав ТЕРЕНТЬЕВ:
– Этот урок был все-таки выучен. Почти все дивизии из центральных и дальневосточных округов, которые были направлены к западным границам, уже были близко к пункту назначения. Но страна еще находилась в условиях мирного времени, и транспортная система не подчинялась военным требованиям. Кроме того, необходимо было соблюдать секретность переброски. Поэтому одни эшелоны шли по ночам, другие маскировались под гражданские.

Возвращаясь к субъективным факторам. Руководство округами принимало самостоятельные решения о выдвижении войск. Например, Прибалтийский военный округ выдвинул войска на занятие полевых рубежей еще 19 – 20 июня. Полевой пункт был развернут 21 июня. Юго-Западный округ – на день позже. В то же время Западный округ не принял никаких мер для занятия полевых рубежей, для перебазирования авиации с основных аэродромов на полевые.

Говорить, что у нас была очень низкая подготовка, тоже было бы, наверное, неправильно. Достаточно заметить, что действия наших летчиков 22 – 23 июня были очень высоко оценены немецкими пилотами. Просто в этой ситуации получалось, что один-два специалиста в полку или в эскадрилье совершали по пять-шесть вылетов, они были измучены, уничтожали по два, по три немецких самолета, и эти данные не были практически нигде отражены у нас – только в немецких данных. И получается, что немцы в течение одного только первого дня боевых действий, 22 июня, понесли потери в авиации больше, чем во всей западной кампании во Франции...


– Есть еще одна загадочная страница истории:
у Красной армии был мощный ударный кулак – механизированные корпуса.
Почему они не сыграли свою роль?

Михаил ФРОЛОВ:
– Решение создать 9 механизированных корпусов было принято незадолго до войны. В марте 1941 года было запланировано сформировать еще двадцать. В результате, имея 19 тысяч танков, на 22 июня мы полностью укомплектовали всего один механизированный комплекс. То есть мы, к сожалению, не имели мощных механизированных соединений.

Александр ИВАНОВ:
– Против находившихся в составе механизированных корпусов тяжелых танков КВ (их выпускал Кировский завод) немцы не только не имели адекватных видов техники, но и не могли им ничего противопоставить: броню этих танков способны были пробить только снаряды 88-мм зенитного орудия.

Но, кстати, воевать новой техникой мы не умели: поскольку она была секретной, на ней просто запрещалось тренироваться.

Дивизии первого эшелона были растянуты по всему фронту – это нельзя было назвать группировкой, которая могла отразить четко скоординированный плановый удар. Что касается выдвижения войск второго эшелона: в Прибалтике не так много рокадных дорог, и немцы, захватив ключевые переправы, громили войска на марше, что также приводило к очень тяжелым последствиям...

Группа армий «Север» не имела превосходства в технике, и войска механизированных корпусов Красной армии неоднократно перемалывали вражеские бронетанковые части. Однако фронтовой опыт германских частей и их грамотное взаимодействие, особенно с авиацией, стали решающими факторами поражения частей Красной армии. Войска трех крупнейших в нашей армии механизированных корпусов были просто раздерганы на подвижные группы и маневренные отряды – вместо самостоятельных действий их бросали затыкать бреши в линии фронта.

Если сравнить численность группы армий «Север» – у нее было 800 тыс. человек, 8 тысяч 400 орудий и минометов, 680 танков. Что касается численности Красной армии на этом участке: по живой силе более чем в два раза меньше – 380 тыс. человек. По количеству орудий тоже несколько меньше. Более чем в два раза превосходили мы по количеству танков – 1514 единиц. На северо-западном направлении на сравнительно небольшом участке действовало три крупных механизированных корпуса, в том числе и 1-й, который по числу танков – 1033 – являлся практически самым крупным в Красной армии.


Опыт войны

– У немцев был опыт наступлений в Европе, но ведь и у Советского Союза в 1939 – 1940 годах тоже была боевая практика – финская кампания.
В докладе Сталина по итогам войны все минусы были разложены по полочкам. Этот опыт не был учтен?

Михаил ФРОЛОВ:
– У нас был опыт только прорыва глубокоэшелонированной обороны, а в 1941 году началась маневренная война. У Германии же был победоносный марш по Европе. Чтобы поставить Польшу на колени, германской армии потребовалось 14 дней, Францию – меньше месяца. Во всей войне во Франции немцы потеряли лишь 29 тысяч человек – в два раза меньше, чем в одном только нашем Смоленском сражении.

А мы в 1939 – 1940 годах потеряли почти в два раза больше, чем финны. О каком опыте в сравнении с немцами можно говорить? Германская армия была на то время самой сильной. За 1939 – 1941 годы Германия на западе ни разу не остановилась. Первыми немцев остановили мы в августе 1941 года – на Лужском рубеже.

Вячеслав МОСУНОВ:
– Кстати, а почему нам удалось прорвать линию Маннергейма? К моменту прорыва в феврале 1940 года на нашей стороне было значительное превосходство – и численное и материальное. Но не это главное: линия Маннергейма была прорвана на участке высоты 65.5, где наши исходные позиции отстояли от финских оборонительных всего на сто метров. Финнов после мощнейшей артподготовки просто смели. На соседних участках с такой же финской линией обороны расстояние от наших исходных до противника составляло километр. И пока наши шли, их прижали минометным огнем, и прорыв не получился.

Стало ли это уроком для нас? Опытом «зимней» войны воспользовались только в 1942 году, когда снова столкнулись с необходимостью прорыва обороны противника. Причем, с точки зрения построения обороны, немцы значительно превосходили финнов. Немецкая оборона на Восточном фронте опиралась на полевые, а не долговременные укрепления. Полевые было легче восстанавливать, что и объяснило эффективность их применения.

Анатолий ЖАРСКИЙ:
– Одной из основных причин поражений Красной армии в первые месяцы войны стали полная потеря связи и управления войсками. Силы связи в звене Генеральный штаб – фронт – армия оказались не готовыми к работе в боевых условиях. Советским руководством был допущен просчет в оценке характера начального периода войны, что наложило отпечаток и на организацию частей связи.

Фронтовая связь должна была развертываться в течение 20 – 25 дней. До этого связь между Генеральным штабом, фронтом и армией должен был обеспечить соответствующий народный комиссариат. То есть военным пришлось передавать команды по обычному телефону – а их в сельской местности было мало. При наркомате были созданы полевые структуры, но они с началом широкомасштабных боевых действий просто не справились со своими задачами. К тому же они имели двойное подчинение – военным и гражданским властям, что пагубно отражалось на качестве связи.

Более того: обеспечение связи между Генеральным штабом и фронтами не было заложено в мобилизационные планы. Необходимость этого осознали только в ходе войны, когда были развернуты бригады резерва Верховного главнокомандования и авиационная дивизия связи. Добавлю еще, что катастрофически не хватало средств связи. Укомплектованность ими войск по некоторым позициям составляла только 35%.

Эдуард КОРШУНОВ:
– Готовность Красной армии к противохимической обороне также была достаточно слабая, что подтверждается архивными документами. Как специалист по военной химии, могу сказать, что во время войны в Европе в 1939 – 1940 годах немцы не использовали химическое оружие – оно просто не потребовалось. В 1941 году германское командование подразумевало, что и в войне против России до него дело не дойдет. Хотя при этом немцы были готовы как к химическому нападению, так и к отражению такового с нашей стороны.

Вячеслав МОСУНОВ:
– Значимость оборонительных укреплений, сыгравших свою роль в финской кампании, была оценена советским руководством. Я говорю об укрепрайонах, которые возводились на западной границе. К сожалению, в большинстве своем они достроены не были. Там, где эти сооружения были более или менее готовы, было оказано ожесточенное сопротивление даже не очень хорошо подготовленными частями. Особенную роль укрепрайоны сыграли в судьбе Ленинграда: сначала врага задержала укрепленная линия, построенная по реке Луге, – Лужский рубеж, затем укрепленные сооружения внешнего пояса Ленинграда. Немцы прорывали их с большим трудом, даже несмотря на свой большой опыт.


Фактор страха

Борис СТАРКОВ:
– Во всех смертных грехах еще с фин-ской войны винили разведку. Сегодня мы располагаем документами, что разведка-то докладывала – и военная, и внешняя. Знали и о сроках нападения, обо всем знали!

Михаил ФРОЛОВ:
– Да, все знали, что рано или поздно война с Германией будет. Я до войны учился в 1-й специальной артиллерийской школе Москвы, и на другой день после заключения 23 августа 1939 года пакта о ненападении нам преподаватель истории сказал: «Все равно воевать с нем-цами будем». Ни у кого сомнений в этом не было. Но тактическая внезапность была. Только поздно вечером 21 июня 1941 года пошла директива о приведении войск в боевую готовность в пограничные округа. Но до многих дивизий эта директива дошла уже после немецкой атаки.

22 июня начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии Гальдер написал в своем дневнике, что для советских войск нападение было внезапным, часть войск немцы застали на казарменном положении, самолеты стояли зачехленными на аэродромах.

Борис СТАРКОВ:
– Было ли германское нападение вероломным? Нет! Не верили ни Сталин, ни Гитлер в тот пакт, который они заключили. Директива о приведении войск в боевую готовность была послана в войска, но другое дело – как ее выполняли. Боялись: а если это провокация, то кому отвечать? Человеческий фактор срабатывал.

– Если Сталин знал о готовящемся нападении, то почему он тянул с директивой до последнего?

Борис СТАРКОВ:
– Возможно, сыграл свою роль фактор недоверия к людям из «ближнего круга». И основания на то были. Как стало известно позже, начальник Главного разведывательного управления регулярно приходил на доклад Сталину и нес две папки. Узнавал в приемной, какой настрой у «шефа», и после этого выбирал, какую папку предоставить. В итоге подавалась информация такая, какую хотел видеть Сталин. Конечно, это был просчет прежде всего политического руководства СССР, за что оно должно нести ответственность. И это не только один Сталин...

Михаил ФРОЛОВ:
– Некоторые историки сейчас объясняют отступление советских войск летом 1941 г. репрессиями в отношении командного состава. Вопрос не такой простой, как кажется на первый взгляд. В отношении репрессий, которые коснулись около 40 тысяч офицеров, есть три точки зрения. Первая заключается в том, что именно репрессии были главной причиной поражения Красной армии. С этим я категорически не согласен. Согласно второй точке зрения, репрессии не оказали такого воздействия, как им приписывают: число репрессированных составляло всего 7% от командных кадров Красной армии. Хотя, конечно, репрессии коснулись цвета военных кадров.

Есть третья точка зрения, которой придерживаюсь и я: мы, конечно, не успели подготовить кадры для развертывающейся армии. Были открыты новые академии, военные училища, курсы младших лейтенантов, военные кафедры в гражданских вузах, но тем не менее некомплект в одной только авиации составлял 32,3%. А в сухопутных войсках он был еще больше.

Не случайно, выступая в декабре 1940 года, начальник Главного управления кадров Красной армии привел такие данные: на сборы были призваны 225 командиров полков. Из них полное военное образование имели всего 25 человек. В начале войны 75% командного состава не имели боевого опыта! Более половины, 55%, были в должности менее одного года и только 25% – более одного года. Ошибки в подготовке офицеров привели к тому, что не все наши военные кадры, мягко говоря, оказались на высоте новых требований современной войны.


Кадры решают все

Борис СТАРКОВ:
– Нужно добавить еще один важный итог репрессий: деморализация оставшихся кадров. Репрессии стали неким импульсом, державшим людей в страхе. Вот отсюда и шла боязнь собственного мнения, боязнь доложить не то, что хочет начальство.

Вячеслав МОСУНОВ:
– Это накладывалось на другие кадровые проблемы Красной армии. Например, перед началом войны в СССР фактически не было серьезной подготовки командиров младшего звена, умеющих вести бой небольшими группами. У нем-цев такая подготовка благодаря хорошему унтер-офицерскому корпусу сохранялась еще с времен Первой мировой войны. Вся немецкая тактика на поле боя – это тактика сборной боевой группы, которая представляет собой боеспособное соединение различных родов войск, готовое одинаково хорошо и наступать и обороняться в зависимости от ситуации.

Эдуард КОРШУНОВ:
– О кадровой проблеме советское руководство тоже знало. В акте наркомата обороны от 7 мая 1940 года указывалось, что качество подготовки командного состава низкое, особенно в звене взвод — рота. Не лучше обстояло дело и с кадрами высшего комсостава. Это не являлось секретом ни для противника, ни для высшего руководства нашей страны.

Вячеслав МОСУНОВ:
– Выступавшие здесь уже приводили в пример финскую кампанию. По воспоминаниям очевидцев, личная подготовка финского солдата была выше, но на поле боя финны оценивали наших бойцов очень высоко. Это к вопросу о кадрах. То же самое касается и немцев: они оценивали действия наших бойцов и в составе небольших подразделений очень высоко.

Однако как только дело касалось уровня выше батальона, здесь у красноармейцев начинались очень серьезные проблемы. Как и в случае с ополченцами: если они успевали на фронте обстреляться, то уже через месяц эти люди сражались не хуже кадровых военных, а иногда и лучше. А ведь ополченцы до войны никакой военной подготовки не имели...


Уроки 1941-го

Василий ЦЫМЛОВ:
– У читателей может сложиться мнение, что СССР не был готов к войне, а Красная армия в июне 1941 года в панике покидала свои позиции. Но ничего подобного не было! Да, под напором превосходящих сил противника мы уходили с рубежей обороны, но с упорными боями. Об этом писали в своих воспоминаниях многие немецкие генералы.

Вячеслав ТЕРЕНТЬЕВ:
– Что мы видим, анализируя историю первых месяцев войны? Горькую науку предыдущих кампаний мы выучили, но к 1941 году эти знания так и не дошли до всех подразделений. Ситуация, увы, повторяется и сегодня. Опыт недавних военных действий на Северном Кавказе, оплаченных большой кровью, не доводится до рядовых солдат, до командиров взводов и рот. Все остается на уровне Генерального штаба, командиров соединений. О чем еще можно говорить?

Борис СТАРКОВ:
– А у нас вообще страна невыученных уроков! Когда-то многие проблемы решались просто за счет того, что у нас территория большая и людей много. Сейчас Россия на фоне многих остальных стран уже не выглядит страной, где очень много людей. Может, именно сейчас нужно выучить основной урок 1941 года: просчеты генералов не должны оплачиваться кровью солдат...
 


Подготовили
Александр ВЕРТЯЧИХ, Сергей ГЛЕЗЕРОВ

 


Версия для печати

КОММЕНТАРИИ


Copyright (C) 2000 Издательский дом "С.-Петербургские ведомости"
191025 Санкт-Петербург, Ул. Марата 25. Телефон: +7 (812) 325-31-00 Факс: +7 (812) 764-48-40
E-mail: post@spbvedomosti.ru